Category: философия

"Не отомрет, с-собака!"»

В своей «Экспериментальной философии» А. В. Суворов по­делился интересным воспо­минанием. Прочитав «Государство и революцию», он задал Ильенкову вопрос: почему социалистическое государство не отмирает, как то планировали основоположники, а, наоборот, укрепляется и развива­ется. «Эвальд Васильевич слушал, не перебивая, сгорбившись больше обычного, как бы оцепенев... И ко­гда я договорился, в сущности, до необходимости новой революции, раз "государство без посторонней помощи не отомрет", Эвальд Васи­льевич энергично подтвердил: "Не отомрет, с-собака!"»

достойнейшее знание должно иметь своим предметом достойнейший род [сущего]

Таким образом, имеются три умозрительных учения: математика, учение о природе, учение о божественном (совершенно очевидно, что если где-то существует божественное, то ему присуща именно такая природа), и достойнейшее знание должно иметь своим предметом достойнейший род [сущего].

Collapse )

πίθος

В выражении «ящик Пандоры» слово «ящик» появилось в результате неправильного перевода греческого слова πίθος

На самом деле пифосом древние греки называли большой глиняный сосуд, закапываемый в землю, в котором хранили зерно, вино, масло или хоронили людей. Именно в пифосе, а не в бочке, жил философ Диоген Синопский, так как древние греки не умели делать бочек...

Причины возникновения гегелевской философии

Поступило несколько заявок на краткое изложение Гегеля. Приступим. Не обещаю, что получится совсем сжато, но зато гарантирую понятность текста.

3.05. в тексте про то, как нужно преподавать философские учения, я написал, что необходимо строго различать проблему, которую ставил философ, и решение этой проблемы. Ибо если не указать, какую задачу философ поставил перед собой, не будет ясно решение этой задачи. Для неповтора отсылаю всех на месяц с лишним назад.

Гегеля также следует объяснять именно в связи с теми задачами, которые стояли перед ним и его временем. Но здесь я сделаю небольшое объявление. Я реально знаю людей, у которых к «Егор Федорычу» (как его называли на Руси) почти религиозное отношение – что немудрено, учитывая теологический характер его философии. Эти люди считают важной каждую запятушку в его трудах – а потому полагают, что изложение Гегеля не может быть кратким. Действительно, при кратком изложении теряется очень многое, но я этим текстом не призываю закончить изучение Гегеля – а лишь демонстрирую небольшой конферанс.

Какие же вопросы взялся разрешить Гегель? В принципе, все вопросы прошлого, настоящего и будущего. Попробуем выделить главные (не в порядке важности, ибо очередность здесь не важна):

1. Проблема того, что есть философия, история философии и история вообще и как они связаны.

В истории было много неглупых людей, которые говорили неглупые вещи и писали неглупые книги. Кого считать философом? Каков критерий? А когда мы признали в ком-то философа, таковой критерий установив – следует ли изучать все его наследие – или следует разделять чисто философскую тематику от прочих? То есть составляет ли предмет истории философии нефилософские учения философов? И, отсюда, вопрос о том, что является научным предметом собственно философии. Философия – она изучает что? Нужно понять, каков ее предмет, чтобы этот предмет стал критерием разделения философов и нефилософов.

Допустим мы разделили их и отличили группу настоящих философов от просто «умных людей». Но философских учений в истории было много – и они, как минимум, отличаются друг от друга. А какое же правильное? Если никакое – зачем их изучать? Они все понемножку – то тем более незачем такое изучать, согласитесь. Если прав был кто-то один, а остальные нет, то какой смысл изучать всю историю?

И вообще – существует ли история философии как реальный предмет – именно как история? Проще говоря, что есть история – представляет ли она собой набор отдельных моментов (типа каталога) или же имеет цель, внутреннюю логику и реальный смысл? Может, есть смысл не изучать то, что какие-то древние люди когда-то там насочиняли, а сразу перейти собственно к философии как она есть сейчас? Действительно, так ли она важна, если можно сразу начать с конца, то есть с современности? Ведь зоологам не обязательно знать историю науки зоологии – не лишне, но не обязательно. Главное, изучать самих животных, так? А философам?

Короче. Что есть философия как таковая. Что есть история философии и есть ли она как история, а не набор учений. Как связаны философия и ее история. Что из наследия философов следует изучать историкам философии, а что можно оставить историкам других наук (физики, ботаники, астрономии, политологии и прочих), коими эти философы также занимались. Все это – нетривиальные вопросы, и ответить на них было необходимо.

2. Проблема того как изучать сущности, имея дело только с явлениями.

Эта проблема всегда была весьма острой – у Платона, в частности, с ней были серьезные затруднения. Задумаемся: чем вообще занимается наука? Установлением фактов? Хм… «Некоторые люди едят груши». Факт? Факт. И чо? «15% процентов населения Земли едят груши» - допустим, мы это точно сосчитали (на всякий сообщу, что цифра взята с потолка). И чо? «10 лет назад только 10% людей ели груши». Ну и? «Рост спроса на груши обусловлен рядом политических и экономических факторов, например, ростом благосостояния стран Третьего мира, появлением новых транспортных технологий, а также расширением ВТО» - допустим, и это правда. Какое из этих высказываний – научное, при том что все они истинные? Только последнее – более-менее. Почему? Потому только в нем конкретное явление не констатируется, а рассматривается по существу. И задача науки – проникнуть в сущность, а не просто описать явление.

Или нет? Может, сущности как раз не стоит искать – ибо сущности нам не даны. Действительно: как же мы можем проникнуть в сущность, если мы имеем дело только с явлениями?

Что такое человек – как таковой? Как нам это понять? Сколько не перебирай людей – мы всегда будем иметь дело с частными случаями – вот старик, вот молодь, вот мужчина, вот женщина, вот красивый, а вот лысый. Кант считал, что прорваться к сущностям невозможно, потому что нет у нас такой познавательной способности, которая могла бы сущности умозреть. А потому – следует ограничиться только описанием явлений.

До него Платон говорил, что вещи меняются, но познание (чтобы быть прочным) должно работать только с неизменным, иначе изменившееся будет отменять предыдущее знание: подскочит потребление груш – придется учебники переписывать. Так нельзя – надо работать только с неизменным, вечным, то есть с идеями. Но, повторимся: нам же идеи не даны, правильно? Так как же возможно познание? По Канту – почти никак. По эмпирикам – накапливаешь факты и делаешь выводы, и надеешься, что не сильно ошибся. Ну а сущности? Смысл явлений, суть вещей? Не найти нам ее – и способностей таких у нас нет, и мир постоянно меняется. Какие уж тут … Накрайняк – о них пусть богословы думают, а наше дело – цифры собирать.

Ну и как тут возможна наука?
Проблема? Проблема.

3. Проблема следующая: раз мир изменчив, а сущности скрыты – как мы можем описать изменчивость с логической точки зрения.

С чем работала формальная логика Аристотеля? С принципом исключения третьего, то есть с анализом конкретного момента. Вещь либо здесь есть, либо здесь ее нет. Человек либо жив, либо мертв. Женщина либо беременна, либо нет. То есть – либо да, либо нет.

Но раз мир постоянно меняется, то истинное в следующий момент может оказаться ложным. Был человек живым: раз – и умер. Была женщина невинной – раз-раз-раз-раз-рааааааааааааз-раз – и беременна. Ну и как с такой логикой создавать науку?

Необходим строгий логический аппарат, который мог бы описывать изменчивость мира – притом не обычной констатацией, а выявлением причин изменчивости и прогнозированием будущих форм меняющейся сущности. Проще говоря, исходя из настоящего выявлять прошлое и прогнозировать будущее. Для этого нам следует понять, каковы внутренние причины и внешние условия изменчивости. Нам нужно понять законы изменений как таковых – и, возможно, понимание законов изменчивости явлений прольет для нас свет на неизменные сущности. То есть задача – преодолеть разрыв между изменчивостью и неизменностью, явлением и сущностью. Так, чтобы не отказываться от познания сущности из-за текучести реальности, но и не воротить от нее нос как от чего-то низменного по отношению к вечному и идеальному. Трудно понять, как это возможно – примирить горнее и дольнее? А Гегель не только попытался, но и справился с такой задачей.

4. Вопрос логического и онтологического первоначала – и их связи.

Важнейшая философская проблема с древнейших времен – архэ, первоначало. В более поздние времена она несколько видоизменилась: вопрос состоял в том, что нужно брать за исходную предпосылку при создании своей системы философии. То есть мы должны с чего-то начать. А с чего начинать – что положить в основание своего философского здания?

Примеры. С чего начинается христианская философия? С бога. Из этого бога все и выводится. А откуда начал Декарт? С сознания, из которого последовательно вывел Бога и объективную реальность. А вот старик Парменид начал с бытия – и им же закончил, поскольку бытие противопоставил небытию со всеми вытекающими (см. мои тексты от 5-6 мая, там интересно).

Ко времени Гегеля почти все первоначала были перебраны. А потому нужно найти такое, которое было бы бесспорным как логически, так и онтологически. Почему эта проблема еще не была решена?

Посмотрим, что происходило с предыдущими вариантами. Допустим, в начало нашей философии мы «кладем» бога – как это делали Аристотель, неоплатоники и христиане. Ну а можем мы на сто процентов быть уверены в том, что бог действительно есть – не говоря уже о том, каков он, то бишь что он есть? Особенно после Канта говорить об этом с полной уверенностью стало крайне проблематично. Ну а если мы начнем с какого-то материального или крипто-материального принципа вроде воды Фалеса или огненного космоса-логоса Гераклита – вплоть до материи французских просветителей – кто может однозначно доказать, что вначале не было идеальной причины, от которой родилась эта самая материя? «Первична материя!» – а если нет? То есть если мы начинаем с конкретного сущего – будь то вода, бог или материя, нам всегда смогут возразить – «а можь не оно!». И действительно – можь и ряльно не оно.

То есть без разницы – берем мы какую-то субстанцию или логическое понятие, все равно у нас возникают проблемы. Вот, например, Единое неоплатоников. Логично же, что вначале было что-то одно – и из этого одного родилось многое? Логично. Но как получилось, что одно (полностью в себе самозамкнутое) решило превратиться в не-одно, во многое? Непонятно. Об этом я тоже писал в заметках о неоплатонизме.

Короче, к любой системе, известной на момент жизни Гегеля, можно было предъявить претензии. И он задался целью найти такое логическое и онтологическое первоначало, которое было бы избавлено от конкретики, но при этом в котором был бы заложен принцип порождения всего сущего. И этот принцип движения должен быть заложен в само первоначало. Но возможно ли это – найти отправную точку, которая сочетала бы безупречность логического обоснования и принцип саморазвития? Чтобы и опровергнуть это Первое было невозможно, но и не пришлось бы путаться в показаниях о том, как первоначало делается всем-всем разнообразием нашего мира… Тоже нелегкая задачка, не правда ли?

5. Другой серьезный вызов гегелевской эпохи – успехи естественных наук. До сих пор многие философы-идеалисты живут и пишут так, как будто они ничего не слышали о Ньютоне, Шредингере и Эйнштейне. Во времена Гегеля последних двух еще не было, но вот Ньютон уже был. Что делать со всеми естественнонаучными открытиями? Можно делать вид, что их нет, а можно попытаться вписать их в свою систему. Есть, правда, и третий путь: изучать только материальный мир, а все духовное оставить литераторам и богословам – к слову, таким путем наука и пошла (с серьезными оговорками, конечно). Но даже если предположить, что «есть только атомы и молекулы, а философы фигней страдают», то вопрос о способе бытия нематериальных сущностей все равно остается открытым.

Ну то есть. Понятно, как из атомов получается физический мир. Более-менее объяснимо, как возникает человек, общество и всякая духовность (это все высшие формы материи), но… Вновь возвратимся к проблеме мира идей – есть же и нематериальные вещи. Объективно есть. Числа, логические понятия, сущности вещей. Они-то как из атомов сложились? То есть идеальное существует и существует объективно – так же это объяснить исходя лишь из физической картины мира? Вопрос.

То есть перед Гегелем стоял ряд задач – создать систему, в которой успехи «философии природы» (так тогда называли естественные науки) сочетались бы с логикой и гуманитарными отраслями («философией духа») – и притом сочетались бы органично. Физики и лирики посредством такой системы должны были бы примириться между собой и, главное, понять целостность мира и метода его постижения.

6. Философия всегда занималась не только метафизическими вопросами, но и вопросами политики и этики, то есть вопросами общественного блага и индивидуального образа мысли и жизни. Этика Канта поставила серьезную проблему – принципиального разрыва между должным и сущим. То есть между тем, как надо жить и тем, как устроен мир. Мораль стала автономной (не связанной с внешними обязательствами) – а мир стал непознаваемым. Ну и как же преодолеть этот разрыв? В сфере общественных отношений мы на протяжении истории видим огромное разнообразие форм государства, права, традиций и культур – но каким должно быть будущее?

То есть необходимо связать друг с другом три элемента: философию как онтологию и логику, политическую философию как теорию государства и права и философию «индивидуальную» как этику и психологию. Ладно «связать» - их еще до того нужно создать! Вот такие задачки. Понятно, что можно было бы привести еще пятьсот других – но и описанного хватит.Гегель. Часть 2.



А теперь – еще раз. Егор Федорыч поставил перед собой титаническую цель: создать теорию всего и рационально обосновать ее. Для этого ему было необходимо:

1. Прошерстить всю историю философии (а также других отраслей знания), искусства, религии – а также разобраться в естественнонаучных вопросах, притом на уровне профессионала.

2. Создать научный метод, который бы не только сменил формальную логику, но и мог быть универсальным ключом к установлению истины в отношении любых феноменов. Любых.

Хочешь понять, почему гусеница становится бабочкой – примени гегелевский метод. Хочешь понять, почему в двадцать ты хочешь свергать устои, а в пятьдесят отстаиваешь «моральные ценности» - примени его же. Хочешь понять, зачем в атоме имеются протон и электрон – вновь примени этот метод. Хочешь понять, почему в Греции было рабовладение, а спустя две тысячи лет во Франции появилась Декларация прав человека и гражданина – см. выше. Первый вопрос относится к биологии, второй – к психологии и этике, третий – к физике, четвертый – ко всемирной истории. Но нужно для всех-всех-всех вопросов найти надлежащие ответы с помощью реально работающего метода. И это должен быть один и тот же универсальный метод! Строго научный, строго логичный, строго единый везде и во всем.

3. Суммировать разрозненные данные, применить к ним новый универсальный метод и превратить их в целостную научно-философскую систему.

Короче, Гегель поставил цель создать целостную систему (то есть описание мироздания во всех его формах – от атомарного до религиозного) и универсальный метод, с помощью которого можно было бы познать всеобщие процессы, все разнообразие явлений и всю сумму сущностей в их внутренних и внешних связях.

Вот это масштаб...

В следующих постах мы обозрим эту систему и этот метод, а потом азъ, грешный, выскажу о них свое суровое мнение.

Обозрев те причины, вследствие которых появилась гегелевская философия, мы, наконец, можем перейти к ее изложению.

Излагать метод и систему Гегеля можно очень подробно, а можно в нескольких абзацах. Но в обоих случаях легко упустить главное: несмотря на весь объем его сочинений, на всю его дотошность и скрупулезность – его философия чрезвычайна проста. Но если преподать ее в готовом виде – исчезнет смысл, который состоит как раз в том, что читатель должен пройти вместе с Гегелем весь его путь. И, главное, что если ограничиться только готовыми выводами, то не удастся схватить саму суть его философии. Можно, напротив, изучать Гегелю строчка за строчкой, степ-бай-степ, но… горю и такому читателю.

Я постараюсь изложить тему так, чтобы схватывание сути было наивозможно более быстрым, цепким и ловким.

Начнем с начала – начала его логики и онтологии. Что же он взял за начало, которое, как мы помним, являлось камнем преткновения всей предыдущей философии? Гегель выдает воистину гениальное решение. «Гениальное» – не значит «истинное» или «неопровержимое», а значит наиболее «изящное» и «элегантное». Мы помним, что первоначало не может быть чем-то определенным – богом, нусом, логосом, материей и так далее, поскольку любое определение является предвосхищением выводов. Дать определение началу, назвав его чем-то конкретным, означало бы примыкание к той или иной философской партии. Подлинная наука, считает Гегель, должна быть очищена от произвола ее создателя – а для этого она должна брать неопровержимое, бесспорное основание, не обременяя его какими-либо определениями. Итак, начало логики и онтологии должно быть неопределенным.

Чем же, если вдуматься, являются определения? Это слова и понятия. Логика, как мы помним, это наука о логосах, о словах, поскольку именно в словах (в конкретных значениях слов) наш разум выражает смысл вещей. То есть, слова всегда являются определениями, а значит, нашими средствами для обозначения смысла. Но в ситуации поиска первоначала (как отправной точки всей науки) нам нужно отказаться от определений, а значит – от средств. Но совсем не использовать слова мы не можем – как же тогда писать и говорить о первоначале? Нам нужно выбрать такое слово, которое не несло бы никакой определенности и не являлось бы для нас никаким средством, с помощью которого мы могли бы (как это всегда было в истории философии) запутать себя и вновь уйти с истинного пути. Значит, первоначало должно быть не только неопределенным, но и непосредственным.

Ну и надо, наконец, найти совершенно нейтральный термин, который не говорил бы о первоначале ничего кроме самого факта его бытия… Должно же быть первоначало? И было же оно когда-то? Потому наш подопечный и положил в основание науки бытие как неопределенное непосредственное. И это самое бытие не должно быть нами воспринято и понято исходя из нашего представления о том, что есть бытие. Ассоциации с бытием, понимание бытия, знания о бытии – всем этим обременен наш разум, но все эти средства мешают нам взять бытие непосредственно и без привычных нам определений.

Но раз вначале у нас бытие, то как нам уйти от ошибки элеатов? Чем гегелевское бытие отличается от парменидовского?

Элеаты считали, что небытия нет, а потому лишили бытие движения и развития. А вот Гегель именно здесь дает совершенно гениальное решение и проблемы элеатов, и всех затруднений предыдущих систем:

«Бытие есть чистая неопределенность и пустота. – В нем нечего созерцать, если здесь может идти речь о созерцании, или, иначе говоря, оно есть только само это чистое, пустое созерцание. В нем столь же мало есть нечто такое, что можно было бы мыслить, или, иначе говоря, оно равным образом есть лишь это пустое мышление. Бытие, неопределенное, непосредственное, есть на деле ничто и не более и не менее, чем ничто.»

Другими словами: чем является бытие? Ничем – раз оно неопределенное и непосредственное. То есть, внимание, бытие = ничто, а ничто –

«есть простое равенство с самим собою, совершенная пустота, отсутствие определений и содержания; неразличенность в самом себе… таким образом, ничто есть (существует) в нашем созерцании или мышлении; или, вернее, оно и есть само это пустое мышление и созерцание; и оно есть то же самое пустое созерцание или мышление, что и чистое бытие. – Ничто есть, стало быть, то же самое определение или, вернее, то же самое отсутствие определений и, значит, вообще то же самое, что и чистое бытие.»

Итак, бытие и ничто суть одно и тоже. Но ведь формально они суть противоположности, так? «Есть» противоположно «нет», а «наличие» противоположно «отсутствию».

То есть у нас есть два силлогизма:
1) Бытие и ничто едины
2) Бытие и ничто противоположны

С точки зрения формальной логики один из этих тезисов неверен. Так какой же из двух? Если мы поймем ответ – мы поймем всего Гегеля: и всю философию истории, и всю историю философии, и всю логику, и всё-всё-всё остальное.

Ответ: верны ОБА тезиса.


Итак, верно и то, что бытие и ничто едины, и что они противоположны. Но что можно поместить между бытием и небытием? Ведь все явления нашего мира то появляются, то исчезают – даже во своем внутреннем развитии они меняют форму и содержание. То есть всё сущее постоянно меняется, и то состояние, которое еще недавно было, теперь уходит в небытие. Так каким термином мы можем обозначить то третье, то как бы среднее, что располагается между «быть» не «не быть». Гегель называет это становлением (Werden). Становление противопоставляется вставшему, стоящему, статичному, то есть бытию. Становление есть такое движение, при котором бытие и ничто постоянно переходят друг в друга. Оно есть процесс, процесс изменения или, что еще важнее, процесс развития.

Но что еще более важно, что это третье не просто является серединой между первым и вторым. Оно есть такое «среднее», в котором происходит как отмена двух предыдущих состояний, так и их сохранение. Ну то есть. Становление не есть бытие и не есть ничто – а потому оно отменяет обе «крайности», оставляя их позади себя, но также оно и сохраняет их свойства в самом себе, оставляя их при себе. Становление есть отрицание бытия и ничто, но также и их сохранение в новом виде. Для описания процесса перехода противоположностей в нечто третье Гегель предлагает свой знаменитый термин «снятие» (Aufhebung). Питерский профессор философии А.Н. Муравьев (не знаю первый ли или кто-то до него) предложил взамен традиционному переводу «снятие» термин «оставление». Ведь «оставление» в русском языке означает как отрицание («я оставил свой дом»), так и сохранение, удержание («я оставляю за собой право»).

Таким образом:
1) Противоположности (любые) суть едины
2) В любом единстве можно выделить противоположности
3) Противоположности порождают динамику единства через становление, то есть
4) Оставление-снятие в новом единстве с новыми парами противоположностей.

Это называется диалектической логикой – такой логикой, которая описывает развитие через единство и борьбу противоположностей, через рассмотрение динамики, а не статики.

Не будем подробно разбирать гегелевскую «Науку логики». Скажем только, что бытие (которое есть единство бытия и ничто) и ничто (которое есть единство ничто и бытия) едины и сняты в становлении. Становление же есть единство возникновения (как «функции» бытия) и прехождения (то есть исчезновения как «функции» ничто), а потому оно уже есть нечто (а не ничто), то есть какая-то определенность или качество. Любому качеству присуще некое количество – качество и количество как противоположности снимаются в понятии меры: превышение меры приводит к переходу нечто в другое качество… Этому Гегель посвятил 400 малочитабельных страниц. Для нас же главное – ухватить суть. А она лучше всего проявляется в следующем знаменитом отрывке:

«Почка исчезает, когда распускается цветок, и можно было бы сказать, что она опровергается цветком; точно так же при появлении плода цветок признается ложным наличным бытием растения, а в качестве его истины вместо цветка выступает плод. Эти формы не только различаются между собой, но и вытесняют друг друга как несовместимые. Однако их текучая природа делает их в то же время моментами органического единства, в котором они не только не противоречат друг другу, но один так же необходим, как и другой; и только эта одинаковая необходимость и составляет жизнь целого».

Рассмотрим этот фрагмент подробнее - на его примере суть диалектического метода станет яснее, чем было до того.

Итак, у нас есть 3 момента в развитии растения: почка, цветок, плод.

Откуда появляется цветок? Из почки.
Цветок пришел изнутри почки или откуда-то извне? Изнутри.
Когда появился цветок, почка исчезла? Да.
Вопрос: а в чем назначение почки? Очевидно, чтобы появился цветок.
А как мы узнали, в чем назначение почки? Понятно, что мы посмотрели на нее в процессе развития. Представим, что мы просто взяли бы почку и стали бы рассматривать ее как таковую — с помощью формальной логики. Является ли почка цветком? Нет. И на этом мы бы закончили с их взаимоотношениями. Но по Гегелю, именно здесь все и начинается.

Главный вопрос: где почка более полно являет свою сущность: в бытии как почке или в бытии как цветке? Почка, ставшая цветком, очевидно является «лучшей» почкой, чем та, которая погибла «зазря». Значит, сущность почки — не в ней самой, а в процессе и результате ее развития, преобразования в цветок.

Теперь следующие два связанных вопроса:
1. Умирает ли почка в цветке? Да, поскольку по факту ее уже нет.
2. Живет ли почка в цветке? Да, поскольку цветок есть иная форма бытия почки. Почки нет как почки, но она есть как нечто большее, чем она сама, как нечто лучшее, чем она сама и как то, ради чего она и была явлена.

То же самое, как мы понимаем, происходит и на уровне цветка и плода.
Противоречат ли каждое из состояний растения другому? В статичном состоянии — да. Они противоположны. А в развитии — едины.

Кант утверждал, что невозможно познать вещи, каковы они в себе. Гегель также говорит, что если мы изучаем то, что на явлено — ту же почку — то как ее ни крути, ни верти, ни режь на части и так далее — мы ее сущность, ее назначение не поймем. Она — всего лишь явление. Цветок — явление. Плод — явление. И познать их в статике мы не можем. А в динамике? Можем.

Внимание: цепь явлений в их развитии указывает на сущность этих явлений. В статике мы схватить сущность не можем. А в единстве и развитии явление (явления) раскрывает свою сущность.

Любая наука так и должна действовать — рассматривать все объекты именно в их развитии. Вещи текучи, но это не препятствие в познании, а наоборот, наш путеводитель. Подвижность явления проясняет для нас «неподвижность» сущности – и объясняют действительность (которая есть единство явления и сущности).

Таким образом:
1) Гегель [полагал, что] отверг затруднение Платона: идея (сущность) для нас все же доступна, поскольку всякая сущность проявлена, а всякое явление обладает сущностью. Не нужно отрекаться от земного, чтобы постичь вечное, поскольку вечное и временное суть не только противоположны, но и едины.
2) Гегель [полагал, что] отверг логику Аристотеля: наука не может работать в статичной двоичной системе «либо да, либо нет» - третье не исключено, а напротив, оно то и есть то главное, с помощью чего возможно познание истины.
3) Гегель [полагал, что] отверг агностицизм Канта: сущность вещей хоть и невидима для нас, но она дает себя познать в развитии, в цепочке явлений, в сменяющих друг друга состояниях.

Растение не тождественно себе, поскольку оно есть то почка, то цветок, по плод. Растение тождественно себе, поскольку оно есть то же самое растение. Я не тождественен себе, поскольку я постоянно меняюсь – был зародышем, потом младенцем, потом ребенком, потом… Но я равен самому себе, потому все равно это я. Мир не тождественен себе, поскольку сначала был бесконечно плотным и горячим, а после Большого Взрыва разметался во все стороны, а сильно потом породил жизнь и самосознание. Но это тот же самый мир. Тождество тождества и нетождества – вот главный принцип гегелевской диалектики. А единство и борьба противоположностей – это всеобщий закон, действующий как в материальной, так и биологической, и социальной, и духовной, и какой угодно еще сферах.

Закончим с философией Гегеля на рассмотрении его системы. Гегель задался целью дать общую теорию всего в согласии с диалектическим методом. Подробно рассматривать систему нет ни возможности, ни желания – главное, уловить ее отправные точки.

Во введении к «Науке логики» имеются важные слова, которые станут причиной раскола его последователей на материалистов и идеалистов: «Логику, стало быть, следует понимать как систему чистого разума, как царство чистой мысли. Это царство есть истина, какова она без покровов, в себе и для себя самой. Можно поэтому выразиться так: это содержание есть изображение Бога, каков он в своей вечной сущности до сотворения природы и конечного духа.»

То есть та логика, тот метод, который открыл Гегель есть не только универсальный инструмент человеческого познания, но и, буквально, логика бога. И именно в соответствии с гегелевской логикой бог создал из себя все сущее.

Нормальная такая заява. Откуда же у Гегеля претензия на знание мыслей бога? Наш Егор Федорыч здесь, как ни странно, вполне последователен и логичен: у бога и у Гегеля одна и та же природа и одна и та же задача: объяснить все сущее. Гегель есть человек, а человек есть существо духовное (не только духовное, конечно, но духовнее всего остального). Мировой дух (он же бог) бесконечен, а Гегель конечен, но именно через человека дух-бог может и хочет объяснить сам себя. Звучит довольно парадоксально, но за деталями отсылаю к своей недавней статье о теодицее Гегеля.

Итак, по порядку (излагаю крайне сжато и даже попсово, но верно). Вначале, когда не было ничего (и когда бытие было ничем), бытие-ничто было всем сущим лишь в потенциале. Это первое имело идеальную, духовную природу. Движимое внутренним противоречием и желая реализовать себя и познать себя, дух пустился в становление – то самое, о котором шла речь чуть выше. Итак, вначале был мировой дух или абсолютная идея.

Здесь необходима ремарка. Русское слово «дух» не очень хорошо передает смысл соответствующего философского термина. Для нас дух это либо волевая часть души («дух победителя», «русский дух»), либо мистическая, сокровенная часть души («духовные ценности», «духовная жизнь», «духовный мир»). Немецкий Geist (равно как греческий Nous) является не только и не столько душой и волей (как в русском), сколько умом и мышлением. Это как бы живой и подвижный ум, деятельный разум – либо разумная душа. Geist Гегеля – это именно такой Ум-Дух.

Чем сначала должен стать дух сразу после того как пустится во все тяжкие что твой Уолтер Уайт? Своей противоположностью. А что является противоположностью духу? Материальная природа. Гегель пишет:

«Природа – это абсолютная идея в виде инобытия вообще, в виде безразличной, внешней предметности и конкретного, индивидуализированного осуществления своих моментов. Иными словами, природа – это абсолютное существо в определении непосредственности вообще вопреки своему опосредствованию. Становление природы – это становление духом.»

То есть дух стал природой, а природа, в свою очередь, пустилась в становление – началась естественная история. Пространство-время, атомы (движущаяся материя), силы притяжения и отталкивания, магнетизм и электричество и все такое. Так Гегель вписал все современные ему открытия в естественных науках в свою систему.

Пройдя долгий путь, природа прогрессировала до органического мира – мира растений и животных. И итогом этого становления стал человек. Но человек уже не только природно-материальное, но и духовное существо – а потому получается, что дух стал природой, чтобы природа сделалась духом, человеком. Человек, таким образом, несет в себе оба начала – и оба преобразовывает в процессе своего развития. В своих высших проявлениях человеческий дух познает себя, бога и мир через три высшие формы деятельности: искусство, религию и философию. Ну и высшим проявлением философии как высшего проявления человеческого духа как высшего проявления человека как высшего проявления органической жизни как высшего проявления природы – является познание всего сущего через… Гегеля.

Дух стал природой. Природа развилась до человека. Человек поставил задачу познать истину и в течение всей своей истории шел к этой истине. Вся история философии была процессом развертывания единой идеи и единого стремления – и через Гегеля обрела свое завершение. Мировой дух познал себя через одно из своих воплощений – скромного (или не очень) немецкого профессора.

Именно через эту трехтактную схему (дух-природа-дух) Гегель объясняет все феномены духовного и материального мира. Соответственно каждому этапу имеются и науки (или группы наук): этап бытия духа-идеи до становления изучает логика, этап инобытия духа в качестве материи изучает философия природы (или, как мы бы сейчас сказали, естественные науки), а на третьем этапе выступает философия духа (гуманитарные науки).

История становится у Гегеля не просто набором случайных явлений, но целесообразной и логичной деятельностью духа. История философии – не галерея великих имен, а величавая поступь бога на пути самопознания. История народов, государств, правовых институтов, религиозных идей, форм экономической деятельности и даже история сцепления атомов миллиардолетней давности – совершенно разумны, логичны и направлены на поступательное развитие, апофеозом которого и стала та истина, которую постиг Гегель.

Ну, по крайней мере, он так считал…

В третьей части мы Егор Федорыча где-то похвалим, конечно, но – в целом – нет.

Ниже даны схемы, примерно (элементов в ней в несколько раз больше) описывающие гегелевскую систему. Нужно помнить, что каждый элемент системы включен в борьбу противоположностей – и является как их продуктом (снятием), так и их частью: то есть логика, например, является снятием бытия и сущности в понятии, но сама логика, при этом, снимается в единстве и борьбе с философией природы в философии духа. (Кто это понял, тот молодец, а кто не понял – тот особо не потерял, если честно).

https://t.me/velnotes/80

Философская полемика о морали: Кант versus Шопенгауэр

Каждому из нас знакома ситуация морального выбора, и зачастую она возникает из-за конфликта между желанием и долгом. Рассказываем о двух точках зрения на проблему — родоначальника немецкой классической философии Иммануила Канта и философа-иррационалиста Артура Шопенгауэра — и разбираемся, что такое философия морали, в чем суть и противоречие кантианской этики долга и почему Шопенгауэр был уверен, что мы не можем быть «моральным механизмом», работающим слаженно и точно.
Наша жизнь полна сложных и противоречивых ситуаций, требующих морального выбора. Столкнувшись с ними, мы ищем ответ на вопрос: «что я должен делать?». Порой ни наш жизненный опыт, ни советы друзей не в силах помочь — тогда пытливый ум обращается за помощью к философии. Ответ крайне важен: всё, что произойдет с нами в дальнейшем, зависит от него. Именно поэтому Кант начинает с этого вопроса практический раздел своего учения.
Зачастую моральный выбор возникает из-за конфликта между желанием и долгом. Конфликт, безусловно, мучителен, но одновременно с этим он дает импульс рефлексии, превращая человека в «машину по производству концептов». Представления о философии как о чем-то стабильном и незыблемом ложны — это не устойчивая система, а скорее нескончаемая дискуссия, борьба мнений. Хоть окончательный ответ и невозможен, философские споры могут быть полезны: они дают ориентир, особенно когда речь идет о вопросах нравственности.
Есть ли нечто особое в разговорах о морали? О чем вообще говорят моралисты — о том, что должно быть, или о том, что есть? Быть моральным помогает разум или сердце? Полемика Иммануила Канта и Артура Шопенгауэра касательно этики — яркая иллюстрация разных подходов к этим проблемам.
Этика долга Канта — классический пример рационализма в моральной философии. Она тесно вплетена в систему мыслителя и взаимодействует с его учением о познании и философией религии. Цель философа состояла в осмыслении природы человека, недаром три основных вопроса «Критики чистого разума» («что я могу знать?», «что я должен делать?», «на что я могу надеяться?») сводятся к главному: «Что такое человек?». Как мы видим, Кант пытается рассмотреть человека целостно, поэтому вопросов морали избежать нельзя.
Определяя этику как учение о законах свободы и нравственности, мыслитель очищает её от всего эмпирического: он отделяет «должное» от «сущего». Философ убежден — необходимо превратить этику в метафизику нравственности, лишенную какой-либо связи с опытом.
В качестве «сущего» отвергаются как утилитарные мотивы, так и эмоциональные факторы — симпатия, сочувствие, сострадание. Мораль, согласно Канту, дает нам идеал, к которому нужно стремиться, и, конечно, это идеал разума. Именно поэтому этику немецкого философа называют интеллектуалистской.
Для Канта моральный поступок делается исключительно из чувства долга, в нем есть место лишь знанию морального закона. Стремясь к математической точности, философ дает «формулу морали» — категорический императив: «поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой, ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом». Эта формулировка не единственная, есть еще вариант:
«Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице и в лице всякого другого, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству».
Если упростить первую формулировку, то получится примерно следующее: «поступай так, как ты бы хотел, чтоб поступали все». Разве это ничего не напоминает? Что-то вроде наставления из детства: «относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе». Однако все немного сложнее: мы, безусловно, не хотим, чтобы нам вредили, и некоторых из нас это мотивирует не вредить окружающим. Но есть поступки как бы допустимые по отношению к нам и недопустимые в адрес других (например, наших близких). Некоторые не будут злиться, если оскорбят их, но бурно отреагируют, если подобное коснется их родителей. Императив Канта подобное учитывает.
Нравственный поступок происходит ради торжества морали. Как только первостепенными становятся другие цели, императив превращается в «гипотетический», а поступок лишается этического окраса. Здесь возникают сложности: первоначально Кант отрицает какую-либо мотивацию, кроме чувства долга. При этом второй вариант императива требует относиться к другим «не только как к средству», что наводит на мысль о дополнительной мотивации. Как же тогда определить моральность поступка? Видимо, первоначальной целью должно быть уважение к закону и чувство долга, а остальные мотивы должны быть либо слабыми, либо отсутствовать.
Это одно из противоречий этики Канта. Ни одна философская система не лишена недостатков.
Делая акцент на долженствовании, Кант продолжает идеи Аристотеля. Отличие состоит в том, что древнегреческий мыслитель связывал моральную добродетель со счастьем, а немецкий гений от этой связи отказался. Для философа недопустимо, чтобы моральный поступок был выгоден, поэтому хорошее поведение не гарантирует блаженной жизни.
Так возникает проблема с мотивацией, поэтому Кант оставляет своеобразную лазейку — будучи моральным нельзя стать счастливым, но можно стать достойным счастья. Что же в итоге?
Несмотря на величие идей мыслителя, можно смело сказать — Кант не доверяет человеку. Он чурается живого в людях: интереса, эмоций, желаний, инстинктов, считая их ненадежным основанием для этики. Поэтому пред нами предстает закон, а чувства и интуиция как бы исключаются. Уповая на разум, философ стремится превратить нас в «моральный механизм», работающий слаженно и точно.
Такие «новые люди» явно реализуют утопические идеи Канта касательно политики и государства: с ними возможно создание мировой конфедерации, заключение «вечного мира», о которых он писал позднее. Однако порою от такого подхода веет мазохизмом, конфликтом и противоречиями: в работе «О мнимом праве лгать из человеколюбия» философ отвергает ложь, даже если она спасет человеку жизнь.
Идеи мыслителя согласуются с его размеренной жизнью: так и не женившись, он много работал и почти никуда не выезжал. Гений Канта состоит в очищении философии морали от «сущего», в отделении морали от счастья, пусть и неокончательного. Его категоричность обнажает серьезность морального сознания: необходимо, как бы то ни было, быть нравственным. Разве этика не должна быть радикальной, чтобы совершенствовать человека?
Другим знаменитым холостяком-философом является Артур Шопенгауэр. Ему явно не были свойственны кантовская умеренность и тактичность, он был сварлив и пессимистичен, а не женился скорее потому, что, кажется, был женоненавистником. Мыслитель не особо любил людей. Однажды он спустил по лестнице пожилую швею, что отвлекала его разговорами с подругой. За этот проступок он платил старухе компенсацию до конца её жизни, а когда женщина скончалась, написал: «Старуха умерла — бремя свалилось».
Шопенгауэр заинтересовался трудами Канта, но был во многом не согласен.
Прежде всего, он посягнул на главное — напал на идею долженствования:
«Кто сказал вам, что существуют законы, которым должно подчиняться наше поведение? Кто сказал вам, что должно происходить то, чего никогда не происходит? Что дает вам право заранее принимать это и сообразно тому тотчас навязывать нам, как единственно возможную, этику в законодательно-повелительной форме?».
Для Шопенгауэра недопустимо, чтобы этика занималась «должным», ведь она имеет дело с живыми, поступающими людьми, а не абстрактными сущностями. Поэтому философ отрицает существующие прежде всякого исследования законы и довольствуется толкованием того, что ежедневно совершается, стремясь прийти к его уразумению. Мыслитель оставляет императивную форму только для религиозной этики:
«Пока таких доказательств не приведено, я не признаю для введения в этику понятий закона, предписаний, должного никакого иного происхождения, кроме не имеющего ничего общего с философией, именно моисеевских заповедей».
Долг, согласно Шопенгауэру, не может быть безусловным: мы изначально берем взаймы и только после этого становимся должниками. Конечно, для морали подобное было бы абсурдным. За «невыплаченным долгом» обычно предполагается наказание, но его сложно представить в этике без отсылки к Абсолюту. Ветхозаветный Бог вполне может карать за проступки, здесь идея морального обязательства уместна. Может за «должным» последует награда? Блага за правильное поведение могли представить древнегреческие мыслители, учитывая веру в судьбу некоторых из них. Но со времен эпохи Просвещения философы отказались от концепта судьбы для объяснения причинности, сосредоточив внимание скорее на законах физики, чем метафизики.
Шопенгауэр восхищается и поддерживает стремление своего предшественника отделить мораль от счастья, порвать с эвдемонизмом в этике, но видит слабость категорического императива. Возможность стать «достойным счастья» слишком обнадеживает, создавая дополнительную мотивацию.
Так обнажается главное противоречие — изначально «чистый» моральный поступок (только из чувства долга!) запятнан «неморальным» желанием стать достойным счастья, а это, быть может, поможет стать счастливым.
Шопенгауэр отдает преимущество мотивации, предполагая моральный импульс в человеке.
Здесь проступает главное отличие от Канта: для последнего нравственность лишена мотивов, если чувство долга не рассматривать в качестве последнего.
Для Шопенгауэра это «апофеоз бессердечия», он кантовскую мораль провозглашает рабской: «Тут должно быть повеление! Какая рабская мораль!». Для человеческой воли есть один закон и это закон мотивации: истинное желание вершить добро опирается на любовь к людям и сострадание.
Так мы видим два подхода. Один требует долга и доверяет разуму, отказывается от мотивов, трепеща перед моральным законом. Его последователи желают стать достойными счастья, предполагая существование Бога. Другой верит в чувство, реабилитирует мотивацию. Он чурается долга и принуждения. Какая философия морали вам ближе? Прав ли кто-то из них? Истина рождается в споре, а наш опыт разнообразен, поэтому едва ли здесь может быть однозначный ответ.


https://monocler.ru/kant-versus-shopengauer/