Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

"Это просто УшацЪ какой–то!"

Молодой еврейский юноша Михаил Лазаревич Ушац в 40–х годах XX века поступил в Московский архитектурный институт
Впоследствии он стал советским карикатуристом и работал в журнале "Крокодил"
Но в первый год обучения в МАрхИ он запомнился сокурсникам одной привычкой: Миша подписывал свои личные (и не только) вещи

Однажды на кафедре рисунка, где студенты должны были рисовать с натуры позирующую модель, шла подготовка к занятию и дежурные расставляли мольберты
Хорошие места для мольбертов всегда стремятся занять те, кто приходят в класс первыми, а опоздавшим достаются самые неудачные ракурсы
Проходивший по коридору Ушац заметил, что мольберты уже выставлены, зашел в класс, выбрал самый удачный и написал на нем свою фамилию
Староста курса, пришедший на следующий день первым, увидел эту надпись, все понял, но не стал ее стирать

Вместо этого он подписал все остальные мольберты: "Ушац… Ушац… Ушац…"

Студенты шутку старосты заценили
И понеслось…

На форзацах книг в студенческой библиотеке рядом с именами авторов начала через запятую появляться фамилия Ушац; парты и стулья в аудиториях тоже постепенно почти все стали принадлежать Ушацу; унитазы, в том числе в женских туалетах, также оказались подписаны; а девушки–студентки приносили в институт красные нитки и в перерывах между парами вышивали "Ушац" на оконных шторах и тряпках, которыми стирали мел с ученических досок
Гипсовые головы, кульманы, планшеты, шкафы, кафедры, словом весь доступный институтский инвентарь получил клеймо: "Ушац"

И тогда мем вышел за пределы института

Он стал постепенно появляться на архитектурных памятниках
Сначала в СССР, а потом и за рубежом

Проник в литературу, кино и даже мультфильмы
А в профессиональном сленге архитекторов появилась присказка: "Это просто УшацЪ какой–то!"

У Данелии "Ушац" появлялся и ранее — он нацарапан на стенах в двух эпизодах фильма "Не горюй" (позже и в "Мимино" и "Осеннем марафоне")
Помимо этого надпись "Ushatc" можно увидеть в экранизации романа Марка Твена "Приключения Гекльберри Финна" 1972 года "Совсем пропащий", а в мультфильме "Незнайка на луне" 1997 года на стене ресторана за лопающим кашу Пончиком написано "Ушац жив!"

Мои твиты

Collapse )

В 1980-х невероятным казалось предположение, что компьютер будет играть в шахматы лучше человека

Однако лет через пятнадцать-двадцать это стало реальностью

Похожие коллизии наблюдаем иногда в языкознании

Выдающиеся умы и трудолюбцы прошлого без всяких компьютеров определяли время первого появления слова в языке — только на основе собственного огромного читательского опыта

Можем ли мы «обыграть» их сейчас — когда задача поиска слов в текстах прошлого частично автоматизирована?
Ведь всякий раз возникает искушение поправить великих — благо это делается в течение считанных минут

Так, В. В. Виноградов когда-то установил, что слово «небосклон» является плодом индивидуального языкового творчества и «пущено в литературный оборот» забытым ныне писателем и переводчиком греческих классиков И. И. Мартыновым, который употребил этот неологизм в стихотворении «К бардам», напечатанном в журнале «Санкт-Петербургский Меркурий» в 1793 году

Новое слово удостоилось специального комплиментарного примечания издателей, и вскоре его стали употреблять И. А. Крылов, Г. Р. Державин, а затем и все остальные — сначала в значении 'горизонт', а потом и 'небо'

Проверим по Национальному корпусу русского языка, нет ли случаев более раннего употребления слова «небосклон»
И надо же — обнаруживаем сразу два нужных в словоупотребления: у В. В. Капниста в стихотворении, датированном в НКРЯ первой половиной 1780-х гг., и у Г. Р. Державина в стихотворении 1793 года (год тот же, что и у Мартынова, так что первенство еще предстоит определить)

Вот так вот, Виктор Владимирович!
Ощутили преимущества технического прогресса?
Что-то вы упустили, просмотрели и ошиблись, а мы теперь скромно вас поправим

Но Виктор Владимирович с того света наносит ответный удар
При ближайшем рассмотрении, а именно при обращении к научным изданиям указанных текстов Капниста и Державина, выясняется, что обе даты, выставленные в НКРЯ, ошибочны
Стихотворение Державина «Венец бессмертия», где есть «небосклон», написано скорее всего в 1798 году, а автограф стихотворения Капниста «Подражание горациевой оде» с этим словом обнаруживается на бумаге с водяными знаками 1803 года, так что оно никак не могло быть написано ранее этой даты

Откуда взялись эти грубые ошибки в НКРЯ, неизвестно, но Виноградов нас с компьютером переиграл

Тоскливо ощущая беспомощность техники перед силой человеческого прозрения, посмотрим еще на всякий случай в «Гугл-букс» — когда-то грандиозном по замыслу, но, кажется, захиревшем ресурсе

И чудо: компьютер выдаст нам пдф-экземпляры трех переведенных с французского книг, изданных в 1787, 1788, 1789 годах, где переводчики (Михаил Попов, Михаил Апухтин, Александра Козлова) употребили слово «небосклон»
И снова кажется, что Виноградов побежден

И опять разочарование: во всех случаях новопридуманным словом «небосклон» переводчики передают французское climat, то есть оно значит у них не 'горизонт' или 'небосвод', а 'климат'

Но все же важным дополнением к заключениям Виноградова эти случаи, конечно, должны быть

Вот что, Виктор Владимирович, — давайте пока согласимся на ничью

СТУШЕВЫВАЯ «СТУШЕВАТЬСЯ»

«В литературе нашей есть одно слово: "стушеваться", всеми употребляемое, хоть и не вчера родившееся, но довольно недавнее, не более трех десятков лет существующее; при Пушкине оно совсем не было известно и не употреблялось никем
Теперь же его можно найти у литераторов, у беллетристов, во всех смыслах, с самого шутливого и до серьезнейшего, но можно найти и в научных трактатах, в диссертациях, в философских книгах; мало того, можно найти в деловых департаментских бумагах, в рапортах, в отчетах, в приказах даже; всем оно известно, все его понимают, все употребляют
И однако, во всей России есть один только человек, который знает точное происхождение этого слова, время его изобретения и появления в литературе
Этот человек — я, потому что ввел и употребил это слово в литературе в первый раз — я
Появилось это слово в печати, в первый раз, 1 января 1846 года в "Отечественных записках" в повести моей "Двойник, приключения господина Голядкина"», — писал Ф. М. Достоевский в «Дневнике писателя» в 1877 году

Свидетельство это толкуется, кажется, всеми, в том числе словарями русского языка, в том смысле, что глагол «стушеваться» есть авторский неологизм Достоевского
Между тем для этого нет никаких оснований
Чуть ниже в той же статье сам Достоевский упоминает, что словечко было в ходу у курсантов Главного инженерного училища, в котором он получал образование в 1838–1843 годах

Более того, мы достоверно — благодаря Национальному корпусу русского языка — знаем, что как минимум за 20 лет до этого «стушеваться» в том же значении употреблял Александр Васильевич Никитенко, известный историк литературы и цензор: «Но я знаю его, знаю, что он честолюбив, а честолюбие, сопровождаемое успехом, с каждым шагом вперед умаляет в глазах честолюбца предметы, остающиеся у него позади, и так до тех пор, пока они совсем стушуются, и он уже не видит больше ничего, кроме самого себя» («Дневник», 1826)
Достоевский, разумеется, не обязан был быть в курсе этого, поскольку искать слова в Национальном корпусе не умел, а никитенковский «Дневник» начал публиковаться лишь с 1889 года; однако сам по себе такой факт — сильное свидетельство в пользу того, что глагол «стушеваться» не был жаргонным словечком чертежников, а имел гораздо более широкое распространение в разговорной речи первой половины XIX века

Даже в том, что касается собственно введения «стушеваться» в литературу и его последующей популяризации, заслуга Достоевского представляется не вполне очевидной
Сам писатель обрисовывает дело так: опубликовав в 1846 году «Двойника», он через три года был осужден в каторгу, а выйдя в 1854 году из острога в Сибири, обнаружил свое слово повсеместно в печатных изданиях
Google Books Ngram Viewer демонстрирует нам иную картину: резкий рост популярности «стушеваться» начинается в 1860-е годы и, уж конечно, он никак не может быть связан с раздавленной критикой и забытой всеми почти сразу же после выхода ученической повестью Достоевского
Кажется, с гораздо бОльшим основанием можно отдать эти лавры А. Ф. Писемскому, который дважды употребил «стушеваться» в своем романе «Тысяча душ», опубликованном в «Отечественных записках» в 1858 году и вызвавшем широчайший общественный резонанс

Двадцатка самых популярных русских писателей 1913 года

Двадцатка самых популярных русских писателей 1913 года на основании материалов отчета библиотеки Сибирской железной дороги в Томске

В скобках — количество томов, выданных за год.

  1. Лев Толстой (1689);
  2. Александр Амфитеатров (1086) — автор множества длинных, нудных, простых по мысли романов из современной отечественной жизни; забыт;
  3. Анастасия Вербицкая (1015) — женщина, писавшая для женщин; автор романов о сильных, решительных женщинах, пробившихся в люди благодаря своим личностным достоинствам; полностью забыта;
  4. Василий Немирович–Данченко (911) — автор книг про путешествия и военных романов; полностью забыт;
  5. Достоевский (902);
  6. Чехов (829);
  7. Иван Мясницкий (Барышев) (790), автор юмористических рассказов; полностью забыт;
  8. Игнатий Потапенко (776) — забытый автор великого количества больших, старомодных, простецких романов; забыт без следа;
  9. Генрих Сенкевич (753) — редкий случай, польский писатель, активно читаемый в то время на русском; разнообразные романы, преимущественно исторические; в России его сейчас читают совсем мало;
  10. Всеволод Соловьев (731) — автор разнообразнейших исторических романов; полностью забыт, а его брата Владимира, философа, помнят;
  11. Евгений Салиас (696) — автор исторических романов, почти все из отечественной истории 17–18 века; полностью забыт;
  12. Мамин–Сибиряк (670) — читаем ныне совсем мало, но кое–кто его пока помнит;
Collapse )

Наедине с осенью

С течением времени, обычно с приближением зрелого возраста, у большинства писателей развивается резкая взыскательность к слову и неприязнь к многословию
Простота и ясность языка становятся великими законами подлинной прозы

Эти качества прозы в первую очередь определяют влияние прозы на сознание читателя

Этим и объясняется тот короткий, предельно сжатый жанр, который начинает господствовать в поздней прозе писателей, в частности и в моей прозе
В этом легко убедиться, ознакомившись с этой книгой статей и очерков

I

Поэзия прозы

У нас почти нет книг о работе писателей. Эта удивительная область человеческой деятельности никем по существу не изучена.

Сами писатели говорят о своей работе неохотно. Не только потому, что присущее писателю образное мышление плохо уживается с теоретическими выкладками, что трудно «проверить алгеброй гармонию», но еще и потому, что писатели, возможно, боятся попасть в положение сороконожки из старой басни. Сороконожка однажды задумалась над тем, в какой последовательности должна она двигать каждой из сорока ног, ничего не придумала, а бегать разучилась.

Разъять на части, проанализировать процесс своего творчества может и сам писатель, но, конечно, никак не во время творческого процесса, не во время работы.

Творческий процесс похож на кристаллизацию, когда из насыщенного раствора (этот раствор можно сравнить с запасом наблюдений и мыслей, накопленных писателем) образуется прозрачный, сверкающий всеми цветами спектра и крепкий, как сталь, кристалл (в данном случае кристалл – это законченное произведение искусства, будь то проза, поэзия или драма).

Творческий процесс непрерывен и многообразен. Сколько писателей – столько и способов видеть, слышать, отбирать и, наконец, столько же манер работать.

Но все же есть некоторые особенности и черты литературного труда, свойственные всем писателям. Это способность находить типичное, характерное, способность обобщать, делать прозрачными самые сложные движения человеческой души. Способность видеть жизнь всегда как бы вновь, как бы в первый раз, в необыкновенной свежести и значительности каждого явления, каким бы малым оно ни казалось.

Это – зоркость зрения, воспринимающего все краски, умение живописать словами, чтобы создать вещи зримые, чтобы не описывать, а показывать действительность, поступки и состояния людей. Это – знание огромных возможностей слова, умение вскрывать нетронутые языковые богатства. Это–умение почувствовать и передать поэзию, щедро рассеянную вокруг нас.

Писатель должен пристально изучать каждого человека, но любить, конечно, не каждого.

То, что сказано выше, – далеко не полный «список» качеств и свойств, связанных с профессией, или, вернее, с призванием писателя.

Довольно давно, еще до войны, я начал работать над книгой о том, как пишутся книги. Война прервала работу примерно на половине.

Я начал писать эту книгу не только на основании своего опыта, но главным образом – опыта многих писателей. Я присматривался к работе своих товарищей, отыскивал высказывания самых разных писателей и поэтов, читал их письма, дневники, воспоминания. Так накопился кое–какой материал.

Конечно, можно было бы привести этот материал в относительный порядок и в таком виде опубликовать его. Тогда получилось бы суховатое исследование, претендующее даже на некоторую научность.

Но я стремился не к этому. Я не хотел только объяснять. Работа писателей заслуживает гораздо большего, чем простое объяснение. Она заслуживает того, чтобы была найдена и вскрыта трудно передаваемая поэзия писательства – его скрытый пафос, его страсть и сила, его своеобразие, наконец удивительнейшее его свойство, заключающееся в том, что писательство, обогащая других, больше всего обогащает, пожалуй, самого писателя, самого мастера.

Нет в мире работы более увлекательной, трудной и прекрасной! Может быть, поэтому мы почти не знаем примеров ухода, бегства от этой профессии. Кто пошел по этому пути, тот почти никогда с него не сворачивает.

©Константин Паустовский

ПРА ШАПОЧКУ

Нельзя не сожалеть о том, что в русском изложении сказки о Красной Шапочке исчезает одна любопытная игра слов, встречающаяся и во французском, и в немецком первоисточниках. Речь идет о центральном обмене репликами между девочкой и волком, тело которого она критически изучает.

По-русски: «Бабушка, а почему у тебя такие большие руки? — Это чтобы крепче тебя обнять, дитя мое! — Бабушка, а почему у тебя такие большие уши? — А это чтобы лучше тебя слышать, дитя мое! — Бабушка, а почему у тебя такие большие глаза? — А это чтобы лучше тебя видеть, дитя мое! — Бабушка, а почему у тебя такие большие зубы? — А это чтобы скорее тебя съесть, дитя мое!»

По-французски: «Ma mère-grand, que vous avez de grands bras? — C’est pour mieux t’embrasser, ma fille. — Ma mère-grand, que vous avez de grandes jambes? — C’est pour mieux courir, mon enfant. — Ma mère-grand, que vous avez de grandes oreilles? — C’est pour mieux écouter, mon enfant. — Ma mère-grand, que vous avez de grands yeux? — C’est pour mieux voir, mon enfant. — Ma mère-grand, que vous avez de grandes dents. — C’est pour te manger».

По-немецки: «Ei, Großmutter, was hast du für große Ohren? — Dass ich dich besser hören kann! — Ei, Großmutter, was hast du für große Augen? — Dass ich dich besser sehen kann! — Ei, Großmutter, was hast du für große Hände? — Dass ich dich besser packen kann. — Aber, Großmutter, was hast du für ein entsetzlich großes Maul? — Dass ich dich besser fressen kann».

В русском — из-за иного образования терминов родства — не получается выстроить аналог французской или немецкой логической цепочки:
1) mère-grand — grands bras — grandes jambes — grandes oreilles — grands yeux — grandes dents;
2) Großmutter — große Ohren — große Augen — große Hände — großes Maul.

Наверное, переводчикам следовало сделать из бабушки прабабушку; тогда могло бы выйти так: прабабушка — праруки — прауши — праглаза — празубы.

Древность свидетельствовала бы и о величине.

8 января - день памяти Николай Алексеевича Некрасова

Николай Алексеевич Некрасов, знаменитый русский поэт и литературный деятель, классик мировой литературы, родился (28 ноября) 10 декабря 1821 года в городе Немиров Подольской губернии, в семье мелкопоместного дворянина. Детские годы прошли в селе Грешневе, в родовом имении отца, человека деспотического характера. Мать поэта, женщина образованная, была первым его учителем, она привила любовь к литературе и русскому языку.
В 1832–1837 годах Некрасов учился в Ярославской гимназии. Тогда же начал писать стихи.

В 1838 году против воли отца будущий поэт уезжает в Петербург поступать в университет. Не выдержав вступительные экзамены, определился вольнослушателем и в течение двух лет посещал лекции на филологическом факультете.
С 1841 года начал сотрудничать в «Отечественных записках».
В 1843 году Некрасов встречается с Белинским, идеи которого находят отклик в его душе.
Появляются реалистические стихи, первое из которых – «В дороге» (1845) – получило высокую оценку критика. В 1847–1866 годах Некрасов был издателем и фактическим редактором журнала «Современник», сплотившим лучшие литературные силы своего времени. Журнал стал рупором революционно-демократических сил.

После событий 1861 года, когда лидеры революционной демократии были арестованы, Некрасов побывал в родных местах, Грешневе и Абакумцеве, итогом чего явилась лирическая поэма «Рыцарь на час» (1862), которую сам поэт выделял и любил.
В этот же год Некрасов приобрел усадьбу Карабиха, недалеко от Ярославля, куда приезжал каждое лето, проводя время на охоте и в общении с друзьями из народа. После закрытия журнала «Современник» Некрасов приобретает право на издание «Отечественных записок», с которым были связаны последние десять лет его жизни. В эти годы работает над поэмой «Кому на Руси жить хорошо», создает серию сатирических произведений, вершиной которых стала поэма «Современники» (1875).
Для поздней лирики Некрасова характерны элегические мотивы.

Умер Николай Алексеевич Некрасов (27 декабря 1877 года) 8 января 1878 года в Петербурге. Его именем в нашей стране названы многие библиотеки и другие культурные и образовательные учреждения, улицы во многих городах России и других стран. Музеи Некрасова открыты в Санкт-Петербурге, в городе Чудово Новгородской области и в усадьбе Карабиха.

Хочешь погубить народ, истреби его язык

"Взойдем, как хромоногий бес, на высокую башню; снимем кровли с домов и посмотрим, что в них происходит. С чего начать? С воспитания. Есть ли хоть один, кроме самых бедных, в котором бы детей наших воспитывали не французы? Сие обыкновение так возросло и усилилось, что уже надо быть героем, дабы победить предрассудок и не последовать общему течению вещей! Попытайтесь сказать, что языку нашему, наукам, художествам, ремеслам и даже нравам наносит вред принятое по несчастию всеми правило.

Сердитые и безрассудные выцарапают вам глаза. Те, которые помягче и поумнее, станут вам доказывать: "Не пустое ли ты говоришь? Когда же лучше обучаться иностранному языку, как не в самом ребячестве? Дитя играючи научится сперва говорить, потом читать, потом писать, и как французский язык необходимо нужен (заметьте это выражение), напоследок будет писать так складно, как бы родился в Париже". В этой-то самой мысли и заключается владычество его над нами и наше рабство.

Для чего истинное просвещение и разум велят обучаться иностранным языкам? Для того, чтоб приобресть познания. Но тогда все языки нужны. На греческом писали Платоны, Гомеры, Демосфены; на латинском Виргилии, Цицероны, Горации; на итальянском Данты, Петрарки; на английском Мильтоны, Шекспиры.

Для чего ж без этих языков можем мы быть, а французский нам необходимо нужен? Ясно, что мы не о пользе языков думаем: иначе за что нам все другие и даже свой собственный так уничижать пред французским, что их мы едва разумеем, а по-французски, ежели не так на нем говорим, как природные французы, стыдимся на свет показаться?

Стало быть, мы не по разуму, и не для пользы обучаемся ему; что ж это иное, как не рабство?

Скажут: да он потому необходимо нужен, что сделался общим, и во всей Европе употребительным. Я сожалею о Европе, но еще более сожалею о России. Для того-то, может быть, Европа и пьет горькую чашу, что прежде нежели оружием французским, побеждена уже была языком их. Прочитайте переведенную с французского книгу Тайная История нового французского двора: там описывается, как министры их, обедая у принца своего Людвига, рассуждали о способах искоренить Англию. Всеобщее употребление французского языка, говорил один из них, Порталис, служит первым основанием всех связей, которые Франция имеет в Европе. Сделайте, чтоб в Англии также говорили по-французски, как в других краях. Старайтесь, продолжал он, истребить в государстве язык народный, а потом уже и сам народ. Пусть молодые англичане тотчас посланы будут во Францию и обучены одному французскому языку; чтоб они не говорили иначе, как по-французски, дома и в обществе, в семействе и в гостях; чтоб все указы, донесения, решения и договоры писаны были на французском языке - и тогда Англия будет нашею рабою.

Вот рассуждение одного из их государственных мужей, и оно весьма справедливо. Если б Фридрихи вторые не презирали собственного языка своего; ежели б всякая держава сохраняла свою народную гордость, то французская революция была бы только в углу своем страшна. Мнимые их философы не вскружили бы столько голов, французы не шагали бы из царства в царство.

От чего сие, как не от общего языка их разлияния, подчинившего умы наши их умам?

Но оставим другие европейские земли и возвратимся к своему Отечеству. Благодаря святой вере Россия еще не такова.

Однако французский язык предпочитают у нас всем другим, не для почерпания из него познаний, но для того, чтоб на нем болтать. Какие же из того рождаются следствия? Тому, кто грамматику природного своего языка хорошо знает, не много времени потребно обучиться читать на иностранном языке. Напротив, чтоб говорить им как своим природным, нужно от самого младенчества безпрестанно им заниматься. Это воспрепятствует вам знать собственный язык ваш, разумеется, не тот, которому научились вы на улице, но тот, каким в священных храмах проповедуется слово Божие, и какой находим мы в книгах от Нестора до Ломоносова, от Игоревой песни до Державина. Сие отведет вас от многих касающихся до России сведений. Вы, может быть, много лишнего узнаете о французских почтовых домах и о парижских театрах, гуляньях и переулках, но много весьма нужного не будетезнать о своем Отечестве. Вы всем этим пожертвуете для чистого произношения французского языка.

Посмотрите: маленький сын ваш, чтоб лучше и скорее научиться, иначе не говорит, как со всеми и везде по-французски: с учителем, с вами, с матушкою, с братцем, с сестрицею, с мадамою, с гостями, дома, на улице, в карете, за столом, во время играния, учения и ложась спать.

Не знаю, на каком языке молится он Богу, может быть, ни на каком. Начав от четырех или пяти лет быть на руках у французов, он приучает язык свой к чистому выговору их речей, слух свой к искусству составления их выражений, и ум свой ко звуку и смыслу их слов. Не думаете ли вы, что привычка, а особливо от самых юных лет начавшаяся, не имеет никакой власти над нашим сердцем, разумом, вкусом и душою?

На десятом году он уже наизусть читает Расиновы и Корнелиевы стихи, но еще ни одного русского писателя не читал, Псалтири, Нестора, Четьи-минеи и в глаза не видал. На тринадцатом году он уже начинает спорить с учителем своим, кто из них наскажет больше приятных слов торговкам модных вещей и актрисам. Между пятнадцатым и осьмнадцатым годом он уже глубокий философ. Рассуждает о просвещении, которое, по мнению его, не в том состоит, чтоб земледелец умел пахать, судья судить, купец торговать, сапожник шить сапоги. Нет, но в том, чтоб все они умели чесаться, одеваться и читать по-французски прозу и стихи. О безсмертии души он никогда не думает, а верит безсмертию тела, потому что здоров и ест против десятерых. Часто судит о нравственных вещах, и больше всего превозносит вольность, которая, по его понятиям, в том состоит, чтоб не считать ничего священным, не повиноваться ничему, кроме страстей своих. На двадцатом или двадцать пятом году он по смерти вашей делается наследником вашего имения.

О, если б вы лет чрез десяток могли встать из гроба и посмотреть на него! Вы бы увидели, что он добываемое из земли с пролиянием пота десятью тысячами рук богатство расточает двум-трем или пяти обманывающим его иностранцам. Вы бы увидели у него огромную библиотеку всякого рода французских книг, украшенную богатыми портретами Гельвециев и Дидеротов.

А ваш и супруги вашей портрет, не прогневайтесь, вынесен на чердак, и приносится только, когда надобно посмеяться, как вы одеты были странно. Вы бы узнали, что он не только на могиле вашей никогда не был, но и в церкви, где вы похоронены, или лучше сказать, ни в какой. Вы бы увидели, что он над бабушкой своею, чуть дышущею, хохочет и говорит ей: Лукерья Федоровна, скажи что-нибудь про старину. Вы бы увидели, что он не способен быть ни воином, ни судьею, ни другом, ни мужем, ни отцом, ни хозяином, ни гостем. Вы бы увидели...

После всего этого утешило бы вас то, что он хорошо, красно и свободно говорит по-французски?

Привычка и господствующее мнение так сильны, в такую берут человека неволю, что он против убеждений разума своего, насильно, как бы магнитом, втягивается в вихрь общего предрассудка.

Помножим тем, что чужеземные наши воспитатели, наставники, приятели, искусники безпрестанными своими изобретениями, хитростями, выдумками все сие в нас питают, поддерживают, подкрепляют.

Между тем, они ведут нас не к славе, но совсем в противную сторону. Мы можем о том, куда они нас ведут, заключить из того, до чего они нас довели.

Славенский древний, коренный, важный, великолепный язык наш, на котором преданы нам нравы, дела и законы наших предков, на котором основана церковная служба, вера и проповедание слова Божиего, сей язык оставлен, презрен. Никто в нем не упражняется, и даже самое духовенство, сильною рукою обычая влекомое, начинает от него уклоняться.

Что ж из этого выходит? Феофановы, Георгиевы проповеди, которым надлежало бы остаться безсмертными, греметь в позднейшем потомстве и быть училищами русского красноречия, подобно, как у греков и римлян были Демосфена и Цицерона слова, -эти проповеди не только не имели многих и богатых изданий, как то в других землях с меньшими их писателями делается. Но и одно издание до тех пор в целости лежало, покуда наконец принуждены были распродать его не книгами, но пудами, по цене бумаги!

Сколько человек в России читают Вольтера, Корнелия, Расина? Миллион или около того. А сколько человек читают Ломоносова, Кантемира, Сумарокова? Первого читают еще человек тысяча-другая, а последних двух вряд и сотню наберешь ли.

Возникнет ли там писатель, где тщательных и долголетних трудов никто не читает? Нет! Там ни в ком не родится мысль предпринять нечто твердое, важное. Там не найдем мы трудолюбивых людей, которые прежде, чем работу свою окончат, тысячу других о том писателей прочитают, лучшее из них почерпнут, и собственный искус свой с их рассуждениями согласят. Будут только показываться временные охотники писать, мелкие сочинения которых не требуют ни упражнений в науках, ни знаний в языке. О них можно стихом Сумарокова сказать, что они

"Когда рождаются, тогда и умирают".

При таких обстоятельствах язык наш все более будет погребаться в забвении, словесность портиться и упадать. Но без языка и словесности могут ли распространяться науки? Может ли быть просвещение? Могут ли процветать даже художества и рукоделия? Нет! Без языка науки невнятны, законы мрачны, художества нелепы, рукоделия грубы, и одним словом: все без вида, без образа, без души. Язык и словесность нужны не для одних наук, законов и художеств. Всякое ремесло, рукоделие и промысл их же светом освещаются, от них заимствуют свое совершенство.

Свой язык упадает, потому что предпочитается ему чужой. С падением языка родного молчит изобретение, не растут ни в каких родах искусства. Между тем чужие народы пользуются этим и не перестают различными средствами отвращать наше внимание от самих себя и обращать его на их хитрости.

Сто лет тому назад начали мы учиться у иностранцев. Что ж, велики ли наши успехи? Какие плоды от них собрали? Может быть, скажут: расширение земель, победы, завоевания! Но этому не они нас обучили. Без природной храбрости и любви к Отечеству нам бы не одержать Полтавскую победу. Нет!

Это не их наставления плоды. В этом они скорее разучить, нежели бы научить нас хотели, если б могли. Я думаю, дорого бы дали они, чтоб у солдат наших была не православная душа, не русское сердце, не медная грудь.

Сто лет не один год. Пора бы уже в такое долгое время и самим нам сделаться искусными. Но между тем воспитывают и всему обучают нас иностранцы. Домы наши, храмы, здания строят они же; одевают и обувают нас, жен наших, сыновей и дочерей они же. Без них не умели бы мы ни занавесок развесить, ни стульев расставить, ни чепчика, ни кафтана, ни сапогов на себя надеть. Детей наших стоять прямо, кланяться, танцевать, верхом ездить, смотреть в лорнет обучают они же. Оркестрами и театрами увеселяют нас они же. По крайней мере, кушанья на кухнях наших готовят нам русские повара? Нет, и то делают они же!

Разве природа одарила иноземцев превос¬ходнейшим умом и способностями? Разве она им мать, а нам мачеха? Кто это подумает! Тот разве, кто не знает русского народа, смекалистого, на все способного.

Где чужой язык употребляется предпочтительнее своего, где чужие книги читаются более, нежели свои, там при безмолвии словесности все вянет и не процветает.

Когда мы на один из двух садов устремим свое внимание, тогда и ум, и слух, и зрение, и вкус прилепляются к нему, от чего другой будет претерпевать. Потерпите, не преставайте насаждать, подчищать, разводить, умножать хорошее, истреблять худое: вы увидите, что он со временем раскинется и будет великолепен.

Народ то же, что сад. Не отвращай взора от его произведений; полюби сперва несовершенство их, предпочти свое чужому, посели в него честолюбие, возроди ревность, возбуди в нем уважение к самому себе. Тогда природное дарование найдет себе пищу, начнет расти, возвышаться, делаться искуснее и наконец достигнет совершенства. Но покуда не возникнет в нас народная гордость, собственные свои достоинства любящая, до тех пор мы будем только смотреть, как делают иностранцы. Свой ум останется бездействен, дух непредприимчив, око непрозорливо, руки неискусны.

Иноземцы часто жалуют нас именами des barbares (варвары), des esclaves (рабы). Они врут, но мы подаем им к тому повод. Может ли тот иметь ко мне уважение, кто меня учит, одевает, убирает, или лучше сказать, обирает, и без чьего руководства не могу ступить я шагу?

Свергнув иго чуждого языка и воспитания, нужно сказать им: "Как? Мы, варвары, век свой славимся нравами и оружием; а вы, не варвары, ужасами революции своей отняли славу у самого ада. Как? Мы, эсклавы, повинуемся Богом избранной верховной власти; а вы, не эсклавы, после адской вольности, воздвигшей убийственные руки ваши на стариков и младенцев, наконец ползаете, когда палкой принудили вас повиноваться! Как? Мы, непросвещенные, почитаем веру, единственный источник добродетелей, единственную узду страстей, а вы, просвещенные, попрали ее и самое бытие Бога, не по чудесам созданного им мiра, но по определениям Робеспьеровым! Как? Мы, имея коренный, древний, богатый язык, станем предпочитать ему ваше скудное, из разных языков составленное наречие!"

Так должно отвечать, а не думать: "Где нам за вами гоняться! У вас и мужики говорят по-французски! Вы умеете и чепчики делать, и на головы накалывать, и цветы к цветам прибирать. Ради самого Парижа, не отступайте от нас! Будьте всегда нашими учителями, наряжателями, обувателями, потешниками, даже и тогда, когда соотечественники ваши идут нас жечь и губить!"

Если мнение наше о них всегда будет такое, тогда отложим попечение о собственных науках, художествах, ремеслах. Станем припасать золото и платить им за все то, чего сами сделать не умеем. Мы не наживем славы, но зато проживем деньги."

Речь Президента Российской Акакдемии А. С. Шишкова, произнесенной им на торжественном годичном собрании.
Точная дата этого собрания не указывается, но, вероятно, событие произошло в период 1814-1817 гг.

Несмотря на столь отдаленное возникновение, слова эти, самым удивительным образом остаются актуальными...

Маленькая книжка о большой памяти

Автор: Лурия А. Р.

Начало этой истории относится еще к двадцатым годам этого века.
В лабораторию автора – тогда еще молодого психолога – пришел человек и попросил проверить его память.
Человек – будем его называть Ш. – был репортером одной из газет, и редактор отдела этой газеты был инициатором его прихода в лабораторию.

Как всегда, по утрам редактор отдела раздавал своим сотрудникам поручения он перечислял им список мест, куда они должны были пойти, и называл, что именно они должны были узнать в каждом месте. Ш. был среди сотрудников, получивших поручения.
Список адресов и поручений был достаточно длинным, и редактор с удивлением отметил, что Ш. не записал ни одного из поручений на бумаге.

Редактор был готов сделать выговор невнимательному подчиненному, но Ш. по его просьбе в точности повторил все, что ему было задано. Редактор попытался ближе разобраться, в чем дело, и стал задавать Ш. вопросы о его памяти, но тот высказал лишь недоумение: разве то, что он запомнил все, что ему было сказано, так необычно? Разве другие люди не делают то же самое?
Тот факт, что он обладает какими–то особенностями памяти, отличающими его от других людей, оставался для него незамеченным.