Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

«О пользе педагогической литературы»

Цитаты из статьи К. Д. Ушинского «О пользе педагогической литературы», 1857 г.

<…> если нам раза два случалось встретить у наших педагогов систематическое собрание главнейших педагогических сочинений, то гораздо чаще встречали мы таких педагогов-практиков, которые с презрением отзывались о педагогической теории и даже питали какую-то странную вражду к ней <…>

Пустая, ни на чем не основанная теория оказывается такой же никуда не годной вещью, как факт или опыт, из которого нельзя вывести никакой мысли, которому не предшествует и за которым не следует идея. Теория не может отказаться от действительности, факт не может отказаться от мысли. Но, увы, спор этот <…> часто слышится в жизни и в особенности в деле воспитания.

Часто педагог-теоретик, принимаясь за свое сочинение, прежде всего отвлекает свою мысль от бессмысленной пестроты жизненных явлений, старается возвыситься до абстрактных начал воспитания, определяет сначала цель человеческой жизни, взвешивает средства к достижению этой цели и начинает чертить путь воспитания, забывая, что главный вопрос о цели человеческой жизни, на решении которого основана вся его теория воспитания, разрешается в действительности с бесконечным разнообразием.

<…> Но если можно не доверять кабинетной теории воспитания, то еще более причин не давать никакого важного и общего значения одиночной опытности практика.

<…> что такое педагогическая опытность? Большее или меньшее количество фактов воспитания, пережитых воспитателем. Но, конечно, если эти факты остаются только фактами, то они не дают опытности. Они должны произвести впечатление на ум воспитателя, классифицироваться в нем по своим характеристическим особенностям, обобщиться, сделаться мыслью, и уже эта мысль, а не самый факт, сделается правилом воспитательной деятельности педагога.

Деятельность человека как человека всегда проистекает из источника сознательной воли, из разума; но в области разума факт сам по себе есть ничто, и важна только идеальная сторона факта, мысль, из него вытекающая и им подкрепляемая. Связь фактов в их идеальной форме, идеальная сторона практики и будет теория в таком практическом деле, каково воспитание. <…>

Воспитательная деятельность, без сомнения, принадлежит к области разумной и сознательной деятельности человека; самое понятие воспитания есть создание истории; в природе его нет. Кроме того, эта деятельность направлена исключительно на развитие сознания в человеке: каким же образом может она отказаться от мысли, от сознания истины, от обдуманности плана?

Но что же предлагает нам педагогическая литература, если не собрание опытов сознанных и обдуманных, если не результаты процесса мышления, направленного на дело воспитания? Какой воспитатель, будь он самый закоренелый рутинер, отвергнет совет педагога, более его опытного, или откажется подать благоразумный совет только что начинающему собрату?

Практика, факт — дело единичное, и если в воспитании признавать дельность одной практики, то даже и такая передача советов невозможна. Передается мысль, выведенная из опыта, но не самый опыт; если только это не передача тех старушечьих рецептов, в которых говорится: «ты, мой батюшка, возьми эти слова, напиши их на бумажке, а потом сожги и пепел выпей с водой против утренней зорьки, и там увидишь, что выйдет». Неужели искусство воспитания может упасть в такую темную, бессознательную область предрассудков, поверий и фокусов, а такова судьба его, если оно будет предоставлено единичной практике каждого…

— Русью светлое место зовём Где солнышко Да всё светлое, почитай, так зовём

"Есть у слова «русь» и ещё одно значение, которое я не вычитал в книгах, а услышал из первых уст от живого человека
На севере, за лесами, за болотами, встречаются деревни, где старые люди говорят по-старинному

Почти так же, как тысячу лет назад

Тихо-смирно я жил в такой деревне и ловил старинные слова

Моя хозяйка Анна Ивановна как-то внесла в избу горшок с красным цветком
Говорит, а у самой голос подрагивает от радости:

— Цветочек-то погибал
Я его вынесла на русь — он и зацвёл!
— На русь? — ахнул я
— На русь, — подтвердила хозяйка.
— На русь?!
— На русь

Я молчу, боюсь, что слово забудется, упорхнёт, — и нет его, откажется от него хозяйка
Или мне послышалось?
Записать надо слово
Достал карандаш и бумагу
В третий раз спрашиваю:

— На русь?..

Хозяйка не ответила, губы поджала, обиделась
Сколько, мол, можно спрашивать? Для глухих две обедни не служат
Но увидела огорчение на моём лице, поняла, что я не насмехаюсь, а для дела мне нужно это слово
И ответила, как пропела, хозяйка:

— На русь, соколик, на русь
На самую, что ни на есть, русь

Осторожней осторожного спрашиваю:

— Анна Ивановна, не обидитесь на меня за назойливость?
Спросить хочу.
— Не буду, — обещает она
— Что такое — русь?

Не успела она и рта открыть, как хозяин Николай Васильевич, что молчком грелся на печи, возьми да и рявкни:

— Светлое место!

Хозяйка от его рявканья за сердце взялась

— Ой, как ты меня напугал, Николай Васильевич!
Ты ведь болеешь, и у тебя голоса нет...
Оказывается, у тебя и голосок прорезался

А мне объяснила честь по чести:

— Русью светлое место зовём
Где солнышко
Да всё светлое, почитай, так зовём
Русый парень
Русая девушка
Русая рожь — спелая
Убирать пора
Не слыхал, что ли, никогда?"

Станислав Тимофеевич Романовский (1931--1996)

Европа нападает покамест на Россию, не оружием, но ежедневной, бешеной клеветою

Пушкин А. С. Бенкендорфу А.Х.: Из черновой записки, около (не позднее) 21 июля 1831 г.:

"Ныне, когда справедливое негодование и старая народная вражда, долго растравляемая завистию, соединила всех нас против польских мятежников, озлобленная Европа нападает покамест на Россию, не оружием, но ежедневной, бешеной клеветою
Конституционные правительства хотят мира, а молодые поколения, волнуемые журналами, требуют войны...
Пускай позволят нам, русским писателям, отражать бесстыдные и невежественные нападения иностранных газет
Правительству легко будет извлечь из них всевозможную пользу, когда бог даст мир и государю досуг будет заняться устройством успокоенного государства, ибо Россия крепко надеется на царя; и истинные друзья Отечества желают ему царствования долголетнего"

Мои твиты

  • Ср, 14:58: Ученые показали, как будут выглядеть города через 70 лет из-за глобального потепления https://t.co/IqncrtVlgF
  • Чт, 11:12: "Каждый хочет, чтобы его информировали честно, беспристрастно, правдиво - и в полном соответствии с его взглядами" Правила упростились Теперь каждый может информировать себя сам, как хочет
  • Чт, 11:17: Читальный зал Российской государственной библиотеки https://t.co/PH7Dz7uSn4
  • Чт, 11:18: Перенос памятника А.С. Пушкину 15 августа 1950 года https://t.co/p4Ft4shYtD
  • Чт, 11:19: В результате короткого светового дня и понижения температуры, хлорофилл разрушается и проявляются желтые и красные оттенки ксантофилла и каротина https://t.co/sAfgrZ21cA
  • Чт, 11:20: 14 октября 1943 года в нацистском лагере смерти Собибо́р произошло восстание узников https://t.co/ofTbRgWWQw
  • Чт, 12:01: Alhadaqa | Insightful Art https://t.co/F5sY26qWWr

Книжная реформа БОЛГАРСКОГО ПАТРИАРХА ЕВФИМИЯ ТЫРНОВСКОГО

Изменения в восточнославянской книжности XIV-XV вв. во многом были определены книжной реформой, произведенной последним болгарским патриархом Евфимием Тырновским и его единомышленниками. Реформа эта касалась, собственно, принципов перевода с греческого, состава литературного языка, правил правописания и грамматики.
Правда, до нас не дошел ни один теоретический труд, посвященный этой весьма значимой для культурной жизни юго- и восточнославянских стран реформе. О смысле ее можно судить (или точнее – догадываться) лишь по сочинению "О письменах"[1] ученика Евфимия Константина Костенческого по прозвищу Философ. И именно потому, что реформа непосредственно касается правил слововыражения, она, на мой взгляд, теснейшим и существеннейшим образом связана с учением безмолвников-исихастов. Хотя связь эта имеет, скорее, апофатический характер.
Прежде всего, что поражает в сочинении Константина Философа, – это целенаправленная архаизация языка при прямо-таки фанатичном поклонении форме, букве – "обожение" букв, ибо, по убеждению книжника, каждая буква в слове имеет свой особый смысл, и изменение (или ошибка) в написании одной буквы слова может изменить смысл всего речения, которое воспринималось новой школой субстанциально и толковалось аллегорически.
Такой пиетет по отношению к каждой букве священного текста коренится в гносеологических представлениях Философа, согласно которым познание есть не что иное, как называние (вспомним, как Адам давал названия многообразным тварям), когда понять (познать) вещь означает назвать ее, то есть угадать ее истинное имя, поскольку имя это "равняется обозначаемой субстанции, предмету. Слово "бог" и Бог Сам составлены из одной материи. Читать текст - значит войти в сферу влияния самой материи, разница между субъектом и объектом восприятия отменяется"[2]. А потому "в книге без соборного постановления нельзя изменить даже одну букву, не исказив при этом содержания и не нарушив связи между сущностью реалии и её языковым воплощением"[3].
В общем, в учении Константина Философа, вопреки традиционной иконологии, очевидно отождествление "характера"и "подобия" – в данном случае слова (материи) и выражаемой им сущности, в то время как Феодор Студит, напомню, особо подчеркивал, что "характер" и "подобие" имеют разные сущности, а Палама утверждал символизм, но отнюдь не тождество слова по отношению к обозначаемой им реалии.
Характерно и показательно для культуры, увлеченной проблемой человека, что сами отношения между языками и внутри отдельно взятого языка мыслятся Константином Философом антропоморфически: так еврейский язык представляется ему отцом, а греческий – матерью языка славянского; согласные звуки книжнику видятся мужчинами, а гласные – женщинами, поскольку первые господствуют, а вторые подчиняются. Диакритические знаки ассоциируются с женскими головными уборами, которые неприлично носить мужчинам. И поскольку дома женщины в присутствии мужчин могут снимать свои головные уборы, то и гласные в сопровождении согласных могут не иметь надстрочных знаков и т. д.[4]
Впрочем, тождество слова и выражаемой им сущности относится, в представлении Константина, лишь к "священным" языкам, то есть к языкам Церкви, Священного Писания, богослужения. Тем самым церковнославянский язык безусловно отделялся от разговорного, языка деловой письменности и внебогослужебной книжности, что вскоре дало свои плоды в культуре – привело к еще более ощутимому расхождению двух форм бытия древнерусского языка: письменной и устной, а вместе с тем – к еще более углубившемуся противопоставлению церковнославянского и разговорного языков. Уже в XV-XVI вв. эти противоречия четко осознавались книжниками. Зиновий Отенский (ум. 1571- 1572 г.?), например, не допускал даже мысли о возможности перевода (или хотя бы частичной адаптации) церковно-богослужебных текстов на разговорный язык, но настаивал на обратном: на исправлении разговорной речи по образцу упорядоченного (письменного) языка церковного богослужения. "Мню же, – писал он в "Истины показании к вопросившим о новом учении"[5], – и се лукавого умышление в христоборцех или в грубых смыслом, еже уподобляти и низводити книжныя речи от общих народных речей. Аще же и есть полагати приличнейши, мню, от книжных речей и общия народныя речи исправляти, а не книжныя народными обезчещати..."

Ярким документально подтвержденным примером субстанционального восприятия текста являются показания писца Михаила Медоварцева на церковном Соборе 1531 г., осудившем его вместе с преп. Максимом Греком за порчу священных книг. Во время "книжной справы" , – вспоминает переписчик, – Максим приказал ему стереть несколько строк в богослужебной рукописи. Соскоблив две строки, писец невольно остановился: "Дрожь мя великая поймала и ужас на меня напал". Тогда преп. Максим сам стер оставшийся текст, чем, по мнению Медоварцева, уничтожил "великий догмат премудрый..."[6]
От книжной реформы Евфимия, видимо, берет начало традиция рассматривать церковнославянские тексты как своеобразный камертон и регулятор догматической точности и стилистической правильности словоупотребления. "Все формы языка, – писал В. В. Виноградов о традиционалистах, – понимались и толковались как непосредственное отображение религиозных сущностей и церковных догматов. Казалось, что изменение формы слова, перемена имени чего-нибудь влечет за собой искажение самого существа религиозного понятия или предмета культа. Религиозное слово представлялось наделенным религиозно-магической силой... Поборники церковной старины восставали против замены одних слов другими, так как от этой замены, по их представлениям, искажается внутреннее существо предметов культа и подлинная связь лиц и вещей в мире религиозного созерцания"[7]. Полярные, по определению С. Матхаузеровой, концепции восприятия текста (субстанциональное, идущее от Евфимиевой реформы, – старообрядцев и, скажем так, акцидециальное – их противников) столкнулись в церковном расколе. Позднее, уже в "новое время", традиционализм будет подхвачен и развит В. К. Тредиаковским, М. В. Ломоносовым, А. С. Шишковым и другими "архаистами".
-
[1] См.:Ягич. И. В. Рассуждения южнославянской и русской старины о церковнославянском языке.
[2] Матхаузерова С. Древнерусские теории искусства слова. Прага, 1976. С. 20.
[3] Калугин В. В. "Кънигы:. ." С. 110.
[4] Подробней см.: Лихачев Д. С. Культура Руси времени Андрея Рублева и Епифания Премудрого. М.;Л„ 1962. С. 48-52; Его же. Развитие русской литературы X-XVII веков: Эпохи и стили. Л., 1973. С. 84-88; Панченко А. М. Русская литература в канун Петровских реформ. Л., 1984. С. 90-92; Калугин В. В. "Кънигы"... С. 107-110.
[5] Истины показание к вопросившим о новом учении: Сочинение инока Зиновия. Казань. 1863.
[6] См.: Синицына Н. В. Книжный мастер Михаил Медоварцев // Древнерусское искусство: Рукописная книга. М., 1972. Сб. 1. С 287.
[7] Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII -XIX веков. М., 1982. С. 40-41.

ТЕРМИН «МОЛОХ» В ВЕТХОМ ЗАВЕТЕ − ИМЯ БОЖЕСТВА ИЛИ НАЗВАНИЕ ОБРЯДА?

Слово «Молох», понимаемое как имя божества, которому приносятся человеческие жертвы, встречается в русском синодальном переводе Ветхого Завета 8 раз. В одном из этих случаев общепризнано, что Молох упомянут по ошибке вместо хорошо известного аммонитского бога Милькома: «Тогда построил Соломон капище Хамосу, мерзости Моавитской, на горе, которая пред Иерусалимом, и Молоху, мерзости Аммонитской» (3 Цар. 11, 7). По этой причине мы можем исключить данный случай из дальнейшего обсуждения.

5 из оставшихся 7 упоминаний приходятся на 18-ю и 20-ю главы Книги Левит: «Из детей твоих не отдавай на служение Молоху» (Лев. 18, 21); «Кто из сынов Израилевых и из пришельцев, живущих между Израильтянами, даст из детей своих Молоху, тот да будет предан смерти: народ земли да побьет его камнями; и Я обращу лице Мое на человека того и истреблю его из народа его за то, что он дал из детей своих Молоху, чтоб осквернить святилище Мое и обесчестить святое имя Мое; и если народ земли не обратит очей своих на человека того, когда он даст из детей своих Молоху, и не умертвит его, то Я обращу лице Мое на человека того и на род его и истреблю его из народа его, и всех блудящих по следам его, чтобы блудно ходить вслед Молоха» (Лев. 20, 2—5).

Ещё по одному упоминанию Молоха мы находим в Книге пророка Иеремии, сетующего, что иудеи «устроили капища Ваалу в долине сыновей Енномовых, чтобы проводить через огонь сыновей своих и дочерей своих в честь Молоху» (Иер. 32, 35), и в рассказе девтерономического историка о реформе царя Иосии, который, якобы, «осквернил Тофет, что на долине сыновей Еннома, чтобы никто не проводил сына своего и дочери своей чрез огонь Молоху» (4 Цар. 23, 10).

В своём понимании еврейского слова mlk в вышеприведённых отрывках как личного имени бога Молоха синодальные переводчики следуют первым переводчикам Еврейской Библии на греческий язык, однако текст Септуагинты менее однозначен, чем синодальный вариант. В 4 из 5 случаев в Книге Левит слово mlk переведено греческим словом #ρχων, а в Лев. 20, 5 – тем же словом, но во множественном числе и с артиклем (το #ρχοντας). Последний случай можно правдоподобно объяснить диттографией – присоединением в рукописи, которой пользовался переводчик, к слову mlk начальной буквы мем следующего слова mqrb «из среды», вследствие чего оно приобрело вид множественного числа. Из того, что переводчик Книги Левит переводил слово mlk действительным причастием глагола #ρχω «править», следует, что он читал его как mole# – действительное причастие глагола mala# с тем же значением.

Однако в 4 Цар. 23, 10 фраза lmlk переведена на греческий как τ# Μολ («Молоху»), а в Иер. 32, 35 – как τ# Μολ βασιλε# («царю Молоху»), т.е. авторы этих переводов понимали mlk как имя Молох (а во втором случае и истолковывали его как соответствующее еврейскому слову mele# «царь»). Таким образом, полного единства в понимании и переводе слова mlk у переводчиков Септуагинты не было.

В 6 из 7 случаев употребления термина mlk, переводимого в Синодальной Библии как «Молох», он сопровождается предлогом le и глаголами «давать» (natan) или «проводить» (ha‘a#ir) или их сочетанием: «не давай, чтобы проводить Молоху» (lo-titten l.ha‘a#ir lammole.) (Лев. 18, 21); «даст Молоху» (yitten lammole#) (Лев. 20, 2); «дал Молоху» (natan lammole#) (Лев. 20, 3); «даст Молоху» (b#titto lammole#) (Лев. 20, 4); «проводить Молоху» (l.ha‘a#ir lammole.) (Иер. 32, 35); «чтобы не проводил Молоху» (l##ilti l#ha‘a#ir lammole#) (4 Цар. 23, 10). В языке ЕБ предлог le может вводить слово, обозначающее вид жертвы, напр.: «Дай (natatta) тельца… в жертву за грех (l##a##a’t)» (Иез. 43, 19); «Я даю (natatti) волов в жертву всесожжения (la‘olot) … и пшеницу в жертву приношения (lammin.a)» (1 Пар. 21, 23). Это значит, что и выражения ntn lmlk и h‘br lmlk могут означать, соответственно, «отдавать» или «проводить в жертву молк» (принимая условно вокализацию этого термина, засвидетельствованную в близко родственном еврейскому финикийском языке карфагенян).

Сторонники понимания mlk как имени бога в качестве одного из основных доводов используют фразу «блудить вслед (liznot a#are) hmlk» в Лев. 20, 5. По их утверждению, в языке ЕБ можно «блудить вслед» только божеств, но никак не жертвоприношений. Однако этот довод несостоятелен. Во-первых, подобная фраза используется в ЕБ не только по отношению к божествам. В Книге Судей она применяется к ефоду – культовой принадлежности, назначение которой остаётся загадочным: «Гедеон сделал ефод… и все Израильтяне блудили вслед ему (wayyiznu ’a#araw)» (Суд. 8, 27). В Книге Чисел же израильтяне «блудят вслед» своих сердец и очей (согласно другому истолкованию – нитей на краях своих одежд) (zonim ’a#arehem) (Числ. 15, 39).

Во-вторых, подобно всей прочей лексике жертвоприношений, слово mlk должно обозначать как разновидность жертвоприношения, так и приносимый в жертву предмет, т.е., в данном случае, человека. В следующем же стихе содержится запрет «блудить вслед» (liznot ’a#arehem) духам отцов (ha’o#ot) и вещим духам (hayyidd#‘onim) (Лев. 20, 6), т.е. заниматься некромантией. Человеческие жертвоприношения также называются рядом с некромантией во Втор. 18, 10—11, 4 Цар. 17, 17 и 21, 6, при этом Втор. 18, 10—11 и 4 Цар. 21, 6, как и Лев. 20, 6, упоминают «духов отцов и вещих духов».

Вероятно, жертвоприношение молк было как-то связано с некромантией. Третье-Исайя, по всей видимости, называет приносимых в жертву послами в загробный мир: «Ты ходила к царю (lmlk) с елеем, … посылала послов cвоих далеко, спускалась в Шеол» (Ис. 57, 9). Таким образом, предметом «блуда» в Лев. 20, 5 являются обожествляемые жертвы обряда молк, служащие посредниками между миром живых и миром мёртвых. Определённый артикль в слове hmlk, которым они именуются, предположительно, имеет собирательное значение.

Если бы слово mlk в Книге Левит означало имя бога, это был бы единственный «языческий» бог, который назывался бы по имени (причём только в контексте жертвоприношений) и служение которому запрещалось бы в законодательных текстах Еврейской Библии. Учитывая, что за пределами Книги Левит этот «бог» упоминается всего лишь два раза, в то время как другие, реальные боги (как, например, Ваал) упоминаются десятки раз, такое внимание жреческих авторов к малозначительному божеству выглядело бы крайне странным. Гораздо разумнее предположить, что первоначально словом mlk в соответствующих цитатах обозначался вид жертвоприношения.

Петров С. Ю. «Вот б-ги твои, Израиль!» Языческая религия евреев. − Издательские решения, 2017. − С. 235-236.

Вскоре после Крещения на Руси развернулась работа по переписыванию церковных книг

Вскоре после Крещения на Руси развернулась работа по переписыванию церковных книг, ранее переведенных с греческого в Болгарии. Восточнославянских рукописей конца X века до нас не дошло, но есть основания предполагать, что эта работа носила масштабный характер. Об этом говорят и летописные сообщения, и сохранившиеся более поздние копии текстов.

Не вполне ясно, каким образом церковные книги в таком количестве попали из Болгарии на Русь. Складывается впечатление, что это был не какой-то постепенный процесс, а некое единовременное событие.

Уже в XVIII — начале XIX века — при всей смутности тогдашних представлений о начале письменной эпохи — эта волшебная внезапность появления развитого книжного языка на Руси озадачивала.

А. С. Шишков писал об этом так: «Поистине язык наш есть некая чудная загадка, поныне еще темная и не разрешенная. В каком состоянии был он до введения в Россию православной христианской веры, мы не имеем ни малейшего о том понятия, точно как бы его не было. Ни одна книга не показывает нам оного. Но вдруг видим его возникшего с верою. Видим на нем Псалтирь, Евангелие, Иова, Премудрость Соломонову, Деяния апостолов, послания, ирмосы, каноны, молитвы и многие другие творения духовные. Видим его в оных не младенцем, едва двигающим мышцы свои; но мужем, поражающем силою слова, подобно как Геркулес силою руки».

Ученые полагают, что внезапность появления на Руси множества книг может быть объяснена тем, что на Русь каким-то образом попала библиотека болгарских царей из восточноболгарского города Преслава, сложившаяся в результате переводческой деятельности в Болгарии конца IX — X века и включавшая, видимо, множество богослужебных книг.

Возможны два объяснения появления этой библиотеке в Киеве.

1) Князь Святослав, сын княгини Ольги и отец святого Владимира, воевал против Болгарии на стороне Византии и, овладев Преславом в 960-х годах, мог вывезти оттуда царскую библиотеку, чтобы преподнести ее в дар своей матери — христианке.

2) Захватив Преслав в 971 году, византийцы увезли библиотеку в Константинополь, а позднее передали ее на Русь в составе приданого византийской царевны Анны, вышедшей замуж за князя Владимира.

Полемика о старом и новом слоге

Основатель «Беседы любителей русского слога», президент Российской академии, министр народного просвещения адмирал Александр Семенович Шишков (1754-1841) был одной из центральных фигур языковых споров начала XIX в., т.н. «полемики о старом и новом слоге». Широко известны и те литературные и языковедческие принципы, которые он отстаивал.

Однако сама полемика не была чисто филологической. «Дело в том, что с одной стороны - национальная модель русской культуры оказывается теснейшим образом связанной - а в определенном отношении обусловленной - резко специфической языковой ситуацией, сохраняющей типологическую константность на всем протяжении истории русской культуры; с другой же стороны - вне широкой историко-культурной перспективы факты развития языка и литературы не получают исчерпывающего объяснения. Это заставляет нас рассматривать вопрос как бы в двух приближениях: сначала в общем историко-культурном аспекте, а затем - в более историкоязыковой и историко-литературной перспективе». То есть за языковыми и литературными позициями участников полемики стояли их взгляды на развитие и состояние России и российского общества вообще.

Сам Шишков также не был ни профессиональным лингвистом, ни литератором. Его взгляды на словесность были неотделимы от общественно-политических.
Шишков говорит о единстве «славенского» и русского языков, необходимости выделения высокого и низкого слогов в рамках русского языка, причем высокие слова - это слова «славенские»: «...язык у нас славенский и русский один и тот же. Он различается только (больше, нежели всякий другой язык) на высокий и простой. Высоким написаны священные книги, простым мы говорим между собою. И пишем светские сочинения, комедии, романы и проч. Но сие различие так велико, что слова, имеющие одно и то же значение, приличны в одном и неприличны в другом случае: воззреть очами и взглянуть глазами суть два выражения, весьма между собой различные».
Шишков призывает к активному и серьезному изучению церковнославянского языка по духовном книгам для достижения успехов в словесном творчестве («...нужно знать своих слов пристойность и знаменование. Своего языка красоту».

Это напрямую связано с борьбой Шишкова за русский дух в культуре и народе. После того, как французское Просвещение привело к французской революции, во всех влияниях и веяниях из Франции Шишков видел угрозу русской монархии, православной вере и т.д. Потому он активно сопротивляется проникновению иностранных языков, в первую очередь французского, в русский («Всякий язык обогащается другим, но не заимствованием из него слов, а тем, что, размножая наши понятия, открывает нам путь <...> извлекать из корней собственного языка своего дотоле неизвестные <...> вещи».

Шишков призывает дворян отказываться от воспитателей-французов для своих детей, ибо «он (иностранный воспитатель - Г.С.) научит меня своему языку, своим нравам, своим обычаям, своим обрядам <... > я только телом буду жить у себя в родной стране моей, а сердцем и умом нечувствительно и поневоле переселюсь в чужую землю» . В т.н. «духе времени» Шишков также видел французское влияние и очень агрессивно боролся за «чистоту» литературы. В тот период, когда Шишков возглавлял министерство народного просвещения, он издал цензурный устав, прозванный современниками за свою необоснованную строгость «чугунным».
В литературе, по мнению Шишкова обязательно должен был присутствовать воспитательный элемент. Именно поэтому он так часто обращается к молодым литераторам, «не совсем заразившихся еще сею язвою (любовью к французскому языку - Г.С. )».

Про язык Шишков говорит, что это «есть душа народа, зеркало нравов, верный показатель просвещения». А вкусу в языке он противопоставляет разум: «. всяк может заняться сочинениями и переводами не одних романов, и не в новейшем вкусе, но всяких книг не в старом, и не в новом вкусе (ибо тот и другой может быть худ), но в том единственном и всегдашнем, который одобряется разумом и здравым рассудком; ибо кто бы как не рассуждал о вкусе, но я не могу признавать его изящным, а особливо в словесности, без участия в нем ума и знания»

Неслучайно противники Шишкова часто упрекали его в том, что в своих выступлениях Шишков часто подменял предмет обсуждения, отождествляя их литературную и языковую позицию с недостатком веры, патриотизма, верности престолу и т.д. Обвиняли Шишкова еще и в том, что он в процессе спора переходил на личности и, кроме того, часто для большей убедительности цитаты, взятые из произведений Карамзина и сильных ли-тераторов-«карамзинистов», перемешивал в своих сочинениях с примерами из третьесортных произведений таким образом, чтобы не слишком осведомленный читатель и их счел карамзинскими

Объясняется это тем, что Шишков по большей части писал не научные филологические работы, а, так сказать, литературно-общественнополитические манифесты.

Вот, например, отрывок из «Рассуждения о старом и новом слоге языка Российского»: «Что ж до того? Уж ли без знания французского языка не позволено быть красноречивым? Мало ли в нашем языке таких слов, которые французы точно выразить не могут? <.> Но меньше ли через то писатели их знамениты?» .

Видно, что по стилю высказывания это скорее лозунг, чем фрагмент лингвистической статьи. Интересно сравнить его с переводом с немецкого «Краткой и справедливой повести о пагубных Наполеона Бонапарте помыслах...», выполненного самим Шишковым: «Нравятся ли вам новизны? Юный ваш рейнский союз? Юное ваше блаженство? Юное ваше учреждение правительства? Нравятся ли французские законы, префекты, мэры, жандармы? Все французские тиранства, титлы, имена?». Или с «Рассуждением о любви к отечеству»: «Кто велит воину презирать труды, опасности и самую смерть? Кто посылает его с оторванной рукой нести в жертву и другую руку? <.> Кто удержал их на поле брани? Кто дал им твердость духа стоять против огнедышащих, смертоносных орудий?».
Оба приведенных текста это призывные манифесты. Первый - к борьбе с завоевателем, второй - к патриотизму и любви к отчеству своему.
«Рассуждение о старом и новом слоге» - тоже призыв к борьбе, борьбе на поле языка, литературы и культуры в целом.

Другими словами, практически все работы Шишкова - это манифестация как языковых и литературных, так и общественно-политических взглядов16.

С этой точки зрения показательна речь Шишкова о Ломоносове, произнесенная в «Беседе любителей русского слова».

Изначально она заявлена как восхваление писателя и стихотворца Ломоносова, чье имя «в целом свете толь известно и громко, что стыдно не знать о нем не токмо русскому, даже иностранцу» . После небольшой биографической справки Шишков начинает разбирать оды Ломоносова, восхваляя его мастерство и умение увлечь читателя. Вот, например, восторженные слова об «Оде на прибытие ее величества великой государыни императрицы Елизаветы Петровны из Москвы в Петербург 1742 года по коронации»: «Что может быть маловажнее и простее сей мысли, что Елисаве-та по утрам умывается водою из Невы? Но посмотрим, в какую блистательную одежду сумел облечь ее сей несравненный стихотворец».
«Отсюда происходит, что где у посредственного певца разум при недостатке чувств кажется отвратительною лестию, или чувства при недостатке разума наскучивают единообразием, там Ломоносов волшебною силою пера своего увлекает, преклоняет, убеждает читателя равно с ним мыслить»

Оговаривая, что в одах дар Ломоносова раскрылся больше всего, Шишков, тем не менее, не забывает и другие жанры. «Главная сила и способность Ломоносова состояли в лирических творениях, однако и в эпических песнопениях оказал он превосходный талант. <...> Мелкие произведения его имеют также многие замысловатости и приятности»

Таким образом разбирает Шишков и другие произведения Ломоносова, описывая, как силен его язык, красив стиль и т.д. Однако, как уже было сказано, Шишков не может ограничиться только эстетическим восприятием произведений Ломоносова и потому уходит в традиционные рассуждения. Во-первых, Шишков не обходит стороной то, что для достижения успехов в литературе необходимо много трудиться, обязательно заниматься науками и, в первую очередь, изучением языка. Подчинение языка рассудку и умение отличать высокий и низкий слоги - одни из основных идей «Рассуждения о старом и новом слоге.»: «Вот таинство стихотворства! Оно состоит в том, чтобы с плодовитым воображением, благородною душою иметь обогащенный познаниями ум <...> знать язык свой и говорить им просто, ясно, чисто, величественно. Для достижения сего потребны природное дарование, любовь к истине, к наукам, к добродетели <...> разборчивость разума в силе и приличии, чувствительность уха в произношении слов и, наконец, пламенное чувство, обуздываемое строгостию рассудка»

Не забывает Шишков связать прекрасный язык Ломоносова и с любовью к отчеству, так как положительный персонаж обязательно должен обладать этой чертой: «Итак, мы видим, что в Ломоносове дар стихотворца изощрен науками, утвержден трудолюбием, обогащен знанием языка своего, соединен с любовию к отечеству, с усердием и верностью к престолу, с благоговением к вере. Таков должен быть писатель!» . Это вообще очень показательный фрагмент. В нем в приложении к литературно-эстетической позиции Шишкова проявляется и общественно-политическая. Описывая с литературной точки зрения Ломоносова, Шишков переходит к наставлению молодежи, объясняя ей, каким должен быть хороший писатель.

Шишков заключает этот пассаж громким манифестом: «Да погибнет разум без благонравия, мудрость без правды, дар слова без честности, острота ума без добродушия!» . Получается, что собственно литературное мастерство - «дар слова» - оказывается ненужным само по себе («без честности»), тем самым Шишков еще раз доказывает, что литература и язык для него -средства манифестации и реализации своих общественно-политических воззрений.
В конце своей речи Шишков опять обращается к молодым литераторам, заканчивая это обращение опять же громким лозунгом: «(Ломоносов - Г.С.) должен быть образцом учащемуся красноречию юношеству, руководствуемое им, оно может прийти туда же, где он, в святилище наук, в храм славы; <...> Да не умирают никогда между нами Ломоносовы! Ибо без помрачения ума, без оскудения знаний, без упадка языка и словесности, они умирать не могут!»

Так кончалась речь Шишкова в «Беседе.», однако позже при публикации статьи в «Собрании сочинений и переводов адмирала Шишкова» к ней было добавлено «Присовокупление». Сам факт наличия такого допол-

нения очень демонстративен. Он еще раз доказывает, что описание мастерства Ломоносова слишком серьезный повод высказаться вообще. Поэтому в печатном виде Шишков решил продолжить свои рассуждения . Формально он отвечает всем тем, кто незаслуженно ругает Ломоносова, на примере некоего г. Критика. Однако, как будет видно дальше, это в еще большей степени превращает работу в программный документ.

Начинается «Присовокупление» с пространного размышления о словесности в России вообще: о ложном и правильном в ее понимании. «Нельзя не удивиться превратному понятию о Словесности многих нынешних писателей и читателей. Вместо того, чтоб пользоваться предшествовавшими нам творцами, <...> начинаем хулить старое и хвалить новое», что «ведет нас не к чести и славе, но к открытию <.> нашего самолюбия и наших заблуждений»26.

Дальше идет собственно диалог с критиком. Причем в некоторых местах это действительно ответ на не очень удачные его замечания. Однако в большинстве случаев Шишков делает все то, за что его всегда упрекали противники: переходит на личности, отвечает не по существу на замечания, подменяет предмет обсуждения, уходит далеко в сторону от непосредственного ответа критику и т.д. «Хотя бы г. критик и не слыхал о весьма известно покушении мореплавателей наших открыть через север путь в Америку, то бы из последних сей строфы стихов

Колумб российский через воды Спешит в незнаемы народы

мог догадаться, что здесь говорится о бывшей экспедиции Чичагова»

Вот еще одно рассуждение по поводу той же оды Ломоносова.

«Се мрачной вечности запону Надежда отверзает нам.

Критик рассуждает: «стихи не очень щасливы (почему? Где доказательства того?) запона ныне не употребляется» (где не употребляется? В разговорах. Но разве книги запрещено читать? Слово запона было и во времена Ломоносова не больше употребительно, как и ныне; но он не усомнился поставить его. Отсель заключить должно, что он рассуждает о словах не по одной только наслышке из народных разговоров, но по силе значения их в языке и приличия в слоге. Язык и книги показали ему, что от глагола запинаю произошли имена запон, запонки, запона.

Первые два: общенародные, запон у повара, у кузнеца и проч. (заменяемое иностранным словом фартук); запонками застегиваются; запона, меньше общенародное для того, что вместо обыкновенно употребляют слова: занавес, занавеска. Ломоносов в сем последнем смысле должен был избрать слово. Он избрал именно меньше употребительное запона, оставив больше употребительные и потому самому в важном слоге меньше приличные: занавес, занавеска. Из сего явствует, что суд Ломоносова о словах основан был на рассудке; он оценял слово по коренному его значению, а не просто понаслышке от частого упоминания в обыкновенных разговорах. Сверх того, вероятно, он думал; мешает ли языку изобилие слов, хотя и то же значащих, однако ж одно от другого отличающееся важностию и простотою? <...>
Мы бы не распространялись так много об одном слове, ежели бы не почитали за нужное показать, что суждение Ломоносова о слоге было, по-видимому, весьма различно с суждением многих нынешних писателей и критиков»

В этом фрагменте опять же отчетливо видно, как Шишков по поводу одного замечания критика высказывает практически все свои мысли и убеждения вообще: и то, что хороший писатель должен изучать «язык и книги», и необходимость различать и чувствовать высокий и низкий слог, причем слова высокие не могут быть заимствованными, разговорными, они должны идти от церковнославянских корней. В самом конце Шишков опять же обращает внимание на некомпетентность «многих современных писателей и критиков».

Кончается «Присовокупление» и вся публикация пространным размышлением о воспитании, обучении и пр.: «... любя язык свой и видя неправые его [критика - Г.С.] о нем суждения, почитаю долгом предостеречь молодых людей, чтобы они не имели святой доверенности к мнимым квин-тимлянам, которые тем больше могут быть вредны, что одарены некоторыми талантами. <...> Ничто не приносит столько вреда языку и словесности, как распространение ложного мнения, что прежний язык наш был худ, труден для простого слога, и что потому надлежит истребить из него все важные, по их названию, славенские слова, и везде заменить их обыкновенными, простыми, которые называют они русскими словами <...>. Должно ли силу и достоинство языка разрушать для того, чтобы повесть оные под ограниченность знания писателей? Должно ли писателям самим верить и почитать их законодателями в языке?»

Дальше Шишков рассуждает о том, что большинство современных ему учителей словесности сами ее не знают и не могут различать высокие и низкие слова: «Чему научат они учеников своих? Мне кажется столько не хорошо сказать о ней [России - Г.С.] сидит, как о курице: ^дит на яйцах; столько ж худо в важном слоге произносить возлегши локтем на Кавказ (вместо лактем), сколько в простой речи сказать: ударь его по лактю (вместо локтю). Вот трудности языка нашего <...> непреодолимые для тех писателей, которые через чтение священных книг не утверждают себя в нем.

По истине, если бы мне какой поселянин сказал, у нашева барина много этаких Ыал, я бы продолжил с ним разговаривать, но если бы Ломоносов написал:

Железо браней да не знает,

Служа в труде безмолвных сїал, то я не стал бы его далее читать!» .

Интересно: этот фрагмент начинается с того, что Шишков объясняет, почему он не может не высказаться по поводу «неправых суждений» о русском языке, отходя от заявленной темы «Присовокупления» - ответить критикам Ломоносова. То есть собственно Ломоносов отходит на второй план. Более того, появляются размышления о современном воспитании, о том, как надо учить русскому языку, что незаслуженно предают забвению «славенские» слова, что писатели не различают высокого и низкого слогов, не хотят изучать родной язык и т.д. Из всех этих позиций с разговором о Ломоносове связано только неразличение высоких и низких слов, все остальное практически не имеет отношения к изначальному предмету «Чтения...».

Ну и конечно, Шишков не может оставить манифестацию своих позиций без мощного финального аккорда, которым, в общем, и должен кончаться манифест.
Даже и самого Ломоносова, который является абсолютно положительным примером писателя, автор не стал бы читать, если бы он не различал высокого и низкого слова. В общем, это еще раз доказывает, что красота слога для Шишкова категория не субъективно-эстетическая, а определенная жесткими правилами.

На примере «Чтения» отчетливо видно, что Ломоносов и его поэтический талант для Шишкова являются лишь поводом высказаться на филологические темы, как то: современная литература, современная критика, состояние и перспективы русского языка, отношение русского и «словенского» языков, иноязычные заимствования и т.д.
А также и на некоторые социальные темы: обучение и воспитание в России, проблемы веры и патриотизма.

Таким образом, эта статья демонстрирует общий принцип построения работ Шишковым, который всегда и во всех случаях высказывался сразу по всему комплексу своих взглядов и очень часто увлекался такого рода смешением предметов обсуждения; получалось, что он обвиняет своих оппонентов в том, чего из их филологических высказываний не следовало.

Смолицкий Григорий Андреевич

«Железовут», «льтец», «льтица» Неправда, какие нерусские слова?

Встреться они вам в литературном произведении — и вы сейчас же забракуете последнее, как футуристическую чепуху

Отчего?

Оттого ли, что они и на самом деле не нужны и логически бессмысленны, или, доверясь протесту вашего консервативно настроенного уха, вы хотите задержать необходимейшее развитие речи

Возьмите две пуговицы на спине вашего сюртука
Вы тщательнейше следите за ними. Именно без этих-то двух пуговиц вы не берете сюртука у портного… А в сущности зачем они вам?
Затем, чтоб было чему отрываться?
Когда-то, когда ваши отдаленнейшие предки полжизни проводили на лошадях, они пристегивали к ним путающиеся фалды, но ведь теперь вас носят трамваи, — так зачем вам эти пуговицы?
Конечно, вы оправдаетесь, — вам некогда спороть, а так они не мешают
Может быть, на сюртуке и нет, а на каком-нибудь другом предмете или ощущении — да!

Возьмите какой-нибудь факт!

Ну, скажем, проводят рельсы, берут вагон, прицепят коней. Если подобный факт облечь в звуковой костюм, получится слово «конка»
Жизнь работает

Коней заменят электричеством, а люди, не умеющие придумать нового названия, еще долго говорят «электрическая конка»
На словесной одежде «электрический» слово «конка» — это две ненужные пуговицы

Вы скажете, что так теперь уже никто не говорит
Возьмите другое общеупотребительное выражение «красные чернила»

Очевидно, то, что называется «чернила», было раньше только черное
Теперь появилось красное, лиловое
Название этому предмету придумать не могли, и вот склеили два слова, друг друга исключающие
На слове «красные» слово «чернила» — это та же мешающая пуговица

Конечно, может быть, еще два месяца назад вы, невозмутимо сидя в столовой, могли два часа вести разговор, чтоб дать словесное выражение какому-нибудь пустяку
Но теперь в скучающие дни войны мы, как американцы, должны помнить «время — деньги»
Мы должны острить слова
Мы должны требовать речь, экономно и точно представляющую каждое движение
Хотим, чтоб слово в речи то разрывалось, как фугас, то ныло бы, как боль раны, то грохотало б радостно, как победное ура

Люди по трехлетней привычке бранят футуристов и их новшества, но что же ценное можно получить от старой, уже бывшей в употреблении, литературы?
Вот, напр., «Универсальная библиотека», чтоб удовлетворить потребность разговаривать войной, выпустила сборник «Война в русской лирике»

Вы накинетесь, вам интересно знать, как чувствуют жизнь те, уже слышавшие и пение пуль и нытье шрапнелей, и вдруг наталкиваетесь на стих Рылеева (хорошо, что еще «Слово о полку Игореве» не напечатали):

В лесу дремучем, на поляне
Отряд наездников сидит

Послушайте! «Дремучая поляна» и «сидящие наездники» — ведь это же для сегодняшнего дня настоящая «электрическая конка»!
Боже меня сохрани говорить скверно о Рылееве, но в чью безумную голову вкралась мысль красоту сегодняшней жизни аргументировать этим столь далеким прошлым?

Или Валерий Брюсов:

Не вброшены ль в былое все мы,
Иль в твой волшебный мир, Уэльс?
Не блещут ли мечи и шлемы
Над стрелами звенящих рельс?

«Мечи», «шлемы» и т. д., разве можно подобными словами петь сегодняшнюю войну!
Ведь это язык седобородого свидетеля крестовых походов
Живой труп, право, живой труп

Ненужность, старость этих поэтов в том, что они словесную оболочку, звуковое платье берут истрепанные
Поймите! Каждое чувство, каждый предмет вырастает вон из одежды слова
Одежда треплется
Надо менять

Возьмите какое-нибудь слово
Вот сейчас все треплют слово «ужас»

Какое истрепанное слово!
Кто из вас не говорит на каждом шагу: «Я ужасно люблю фиалки», «Ужас, как хочется чаю»
Вот поэтому-то понятно, отчего Толстой, прочтя андреевский «Красный смех», начинающийся словами: «Безумие и ужас…», сказал, улыбаясь: «Он пугает, а мне не страшно»
Не страшно потому, что «безумие», «ужас» — это слова писательские, не связанные с настоящей жизнью

Очевидно, когда-то слово «ужас» соответствовало какому-то цельному ощущению, а теперь это слово обветшало, впечатление, вызываемое когда-то им, надо назвать другим именем
Что делать?

На одной лекции Шкловский приводил такой грубый, но очень умный пример

Один математик все время звал ученика: дурак, дурак и дурак
Ученик привык, смотрел тупо и равнодушно
Но когда раз вместо ожидаемого «дурак» учитель ему бросил «дура», мальчик расплакался
Отчего?
Оттого, что, изломав слово, математик заставил понять, что оно ругательное

Эти житейские примеры в теории языка показывают, что слова надо менять, ломать, изобретать ежедневно новые определения, новые сравнения

Вот почему мне ничего не говорит слово «жестокость», а «железовут» — да

Потому что последнее звучит для меня такой какофонией, какой я себе представляю войну
В нем спаяны и лязг «железа», и слышишь, как кого-то «зовут», и видишь, как этот позванный «лез» куда-то

Для меня величайшим чувством веет поэтому от таких строчек Хлебникова:

Железовут играет в бубен,
Надел на пальцы шумы пушек

Если вам слово «железовут» кажется неубедительным, бросьте его
Придумайте что-нибудь новое, яснее выражающее тонкие перепутанные чувства
Мне дорог пример из Хлебникова не как достижение, а как доро́га

Это — первое требование жизни

Второе — сделать язык русским
Конечно, это не имеет ничего общего с желанием называть калоши мокроступами, потому что делается это не произвольно, а сообразно общим законам рождения слов

Пример:

В жизнь вводится совершенно новая сила — воздухоплавание
Отчего имена всем его возможностям даны иностранные?..
Авиатор, авиационный день
Если слов, определяющих эти новые предметы, раньше не было, то обязанность поэта ввести их в речь

Возьмите глагол «крестить», от него производное день крещения — «крестины»; в сходном глаголе «летать» день летения, авиационный день, должен называться — «летины»

Читать — чтец, чтица
Летать — льтец, льтица

Повторяю
Я предлагаю эти слова не как единственное разрешение задачи (глаголы «читать» и «летать» разнятся — они разны по залогам), а как путь словотворчества

Русский язык — второе требование жизни

Пересмотр арсенала старых слов и словотворчество — вот военные задачи поэтов

На вчерашней странице стояло Петербург
Со слова Петроград перевернута новая страница русской поэзии и литературы

В. В. Маяковский, 1914

* «Льтец», «льтица», «летины» — неологизмы Хлебникова