Category: лингвистика

Category was added automatically. Read all entries about "лингвистика".

«Надо» и «нужно» — оба этих слова по происхождению исконные, однако у них разная история

«Надо» — это позднее сокращение от исконного «надобѣ» (позднее «надобьно»)
И. И. Срезневский фиксирует «надо» 'должно' в грамоте XIII века, но это, скорее всего, какой-то исключительный случай, потому что регулярное употребление этого слова приходится только на XVII век
(Показательно, что этого слова нет в Словаре русского языка XI — XVII веков)
В слове «надобѣ» этимологический корень доб- (ср. «доба» ‘время, пора’), который мы находим в таких хороших словах, как «добро», «сдоба», «удобный»

А вот слово «нужно» — плохое
В древнерусском языке в значении 'необходимо' могли употребляться слова «ноужьнѣ/ноуждьнѣ», а также сочетание «ноужа/ноужда есть», при этом на эмоциональную окраску этих единиц не могли не влиять основные значения корня: «ноужа» — помимо 'потребности', это еще 'насилие', 'лишение', 'горе', прилагательные «нужьный/ноуждьныи» и соответствующие наречия имели значения 'тягостный', 'трудный', 'насильственный', 'вынужденный'

Ср. «златолюбьцю же велми ѥсть нѹжьно быти праведникѹ» (то есть: златолюбцу очень трудно быть праведником), «не подобаѥть бо рече нѹжьно чьто творити хрьстиꙗнѹ» (то есть: не подобает христианину делать что-либо насильственно)

Таким образом, хотя оба этих слова малоприятны, помните, что «надо» — это слово «доброе», а «нужно» — это слово «трудное»

Проблемы «объективистского» изучения русской орфографии в функционально-прагматическом аспекте

Можно предположить, что далеко не все «ценности» нынешней орфографии входят или вошли в культурный фонд нации и что, может быть, лишь «сакральное» отношение к ним оберегает их от бесстрастных оценок на шкале соответствия / несоответствия идеалам прагматики, которые естественным образом могут появиться вследствие объективистского изучения и тем самым нарушить априорное отношение к ней.

В качестве иллюстрации сказанного укажем на несколько функционально-прагматических моментов, способных привести и поставить русскую орфографию на аксиологическую плоскость.

Скажем, описки, небрежности в каллиграфии и плохой почерк обладают значительно большими помехообразующими способностями при восприятии текста, чем орфографические ошибки (особенно ошибки смыслодифференцирующего типа: одна или две Н в причастиях и прилагательных, слитное или раздельное написание НЕ с прилагательными и причастиями), однако отношение к ним в теоретической лингводидактике и практике (например, при проверке абитуриентских сочинений и изложений) достаточно снисходительное. В школе им не уделяется должного внимания. В частности, чистописания по сути не стало уже и в начальных классах; сам этот термин основательно забыт вытесненный термином «правописание», понимаемом исключительно орфографически. Описки нарушают законы написания звуков в сильных позициях и, следовательно, существенно мешают восприятию (идентификации) слов, ошибки возникают в фонетически слабых позициях, самим языком отдаленных от необходимости и возможности регулярной и стопроцентной дифференциации звуковых оболочек именно по причине их «слабости». Это означает, что описка нарушает языковые правила (внутренний код языка), а ошибка нарушает метаязыковые правила, именно по отношению к ним описка оценивается как нечто негрубое, оправданное, требующее понимания и снисходительности к пишущему, а ошибка рассматривается как явление недопустимое. По сути такие оценки возникают на морально-пуристической шкале, тогда как прагматическая шкала вообще по каким-то причинам не актуализируется в теории орфографии, а через нее — и в орфографической практике. То же самое можно сказать и о почерке. В ходе проверки абитуриентских работ часто наблюдается ситуация, когда проверяющий преподаватель, устав от помех, создаваемых плохим почерком, приходит в негодование, но в то же время он не может снизить за это оценку, ибо почерк не рассматривается в качестве принципиальной коммуникативной ошибки: нельзя к человеку придираться — таков-де он, таков его почерк; не понимаешь его — твои проблемы, а не абитуриента. Но плохой почерк является по сути (коммуникативной сути языка!) «суперошибкой» пишущего, не берущего в расчет восприятие того, что он написал, адресатом, отрицающего нормы каллиграфии и графологии и вместе с ними — этические требования к пользованию ими (причем последние нарушаются здесь в гораздо большей степени, чем в случае орфографических ошибок в силу очевидности для самого пишущего создаваемых им помех читателю).

В этом же ключе можно рассмотреть отношение к «просветительской» функции правописания. Нередко необходимость напряженных умственных усилий при решении орфограмм оправдывается глубиной и пользой (в познании ли языка, расширения ли горизонта или просто развития ума). Но зачем правописанию, имеющему весьма прагматические коммуникативные задачи, орфографическая «неповерхностность» — на этот вопрос каноническая орфография не отвечает.

Особого внимания заслуживают дифференцирующие написания, неизменно приковывающие большое внимание учителей и учащихся, которое, однако, не избавляет ученические работы от массы ошибок в соответствующих орфограммах, регулирующих написание полных и кратких причастий, слитное или раздельное написание наречий, образованных от существительных, и т. п. Весьма нередко они расцениваются как некая «тонкость», которую необходимо оберегать для развития лингвистических способностей носителей русского языка.

Действительно ли дифференцированные написания участвуют в процессах семантизации текста, в понимании различия смыслов его единиц и т. п.? Или, быть может, они просто не замечаются, и те усилия, которые затрачивает пишущий, просто не востребованы (ср.: невостребованны!)? Наши наблюдения в этой сфере орфограмм говорят об отсутствии в них функционально-прагматического содержания. На аксиологической шкале этот тезис может быть сформулирован как утверждение об искусственном навязывании русской орфографии интерпретационной функции, которая в письменной деятельности фактически «не действует»; и это ее «бездействие» – главное доказательство отсутствия «жизненной» необходимости в ней для обыденной письменной деятельности.

Далеко не случайно, что в языке фиксация внимания на омонимических и паронимических отношениях, как правило, осуществляется в каламбурах, языковой игре, всегда предполагающих выход за пределы ядра системы и нормы на их периферию. Язык как бы говорит — «функционально значимая дифференциация омонимов в естественной речи, в обыденном языковом сознании — это смешно, несерьёзно»). Если посмотреть с этих позиций на те случаи, которыми обычно иллюстрируют значимость орфографической дифференциации разных смыслов (это один из традиционных доводов лингводидактики, объясняющей необходимость орфографического единообразия на письме), то очевидной становится явная ограниченность ее возможностей, надуманность ситуаций, и самое главное — на их фоне становится очевидной нерелевантность актуализации дифференцирующих написаний при обычном (не игровом) восприятии дифференцирующих написаний. Известный пример в учебнике, показывающий значимость орфографии, — рисунок бабушки, которая с умилением полощет котенка, потому что внук прислал ей записку: «Бабушка, полоскай моего котенка!». Симптоматично, что значимость интерпретирующей функции орфографии иллюстрирует глуповатый персонаж: нормальный человек не придает буквам смысла больше, чем контексту в целом (как правило, и в устной речи мы не замечаем звукового устройства слова при его восприятии, фиксируя все внимание на его смысловой стороне). Мы уже не говорим, что авторы данного «убеждающего» примера не смогли создать текста, в котором совпадение контекстов было бы естественным даже не в житейском, а в собственно лингвистическом смысле: «полоскать» и «поласкать» — глаголы разных видов. Но в грамматическом отношении «бабушка» уже не проявляет суперпуризма.

С сокращениями из: Голев Н. Д. Некоторые проблемы «объективистского» изучения русской орфографии в функционально-прагматическом аспекте, 2001

Ну вот

Специалист в области лингвистической типологии и корпусной лингвистики, доктор филологических наук Владимир Плунгян рассказывает о дискурсивных словах, их роли в устной и письменной речи, о том, как использование «вот» выражает отношение к адресату, как обстоит дело с дискурсивными словами в других языках и какие трудности перевода возникают в связи с этим.

Дискурсивные слова — термин, может быть, не очень известный. Это сравнительно новая область лингвистики, очень живая и очень сложная. Пожалуй, более известно слово «дискурс» — так называется связный текст, произносимый в определенной ситуации и с определенными задачами. Собственно, это и есть то, чем мы обмениваемся, когда пользуемся языком. Понятно, что всякий текст состоит из слов. И в этом смысле, наверное, все слова дискурсивны. Но дискурсивными в узком смысле называют особую группу слов: не существительные, не глаголы, не прилагательные, не, так сказать, основное ядро, несущее главную нагрузку в передаче смыслового задания, а такие вот маленькие, непонятные, очень трудно переводимые словечки. На первый взгляд это почти слова–паразиты, но на самом деле они совершенно необходимы и автору, и адресату речи: они помогают строить дискурс, или, как еще говорят лингвисты, обеспечивают связность текста.

1
В традиционной лингвистике дискурсивные слова чаще всего называются частицами. В русском языке это, например, «же», «ведь», «ну», «вот» и другие такие же вроде бы мелкие и не очень уважаемые слова. Иногда даже, когда учат грамотной речи, говорят: «Избавляйтесь от слова “ну”, не употребляйте слово “вот”». А почему учат? Потому что человеку очень трудно эти слова не употреблять. Естественный русский дискурс без этих слов будет выглядеть суховато, дистиллировано. Проконтролируйте, как вы общаетесь в естественной обстановке. Скорее всего, почти каждое предложение будет начинаться либо с «а», либо с «ну», либо с «вот». Казалось бы, эти слова ничего не значат, но на самом деле у них огромный спектр значений, и эти значения очень важны.

2
Например, что означает слово «ведь» в самом первом приближении? Вот русское предложение: «Ты ведь туда уже ходил» — попробуйте перевести его на какой–то другой язык или объяснить иностранцу, что оно значит. Если очень грубо, то получится: «Ты знаешь, и я знаю, что ты туда ходил, но, наверное, ты об этом забыл, и я хочу тебе напомнить об этом, при этом я удивляюсь, потому что я считаю, что ты об этом должен бы был помнить». О русском «ведь» написано много статей, и я не удивился бы, если бы узнал, что существует и какая–нибудь толстая монография или целая диссертация. В этом слове (этимологически, кстати, связанном с древним глаголом «ведать») помещается очень сложное и очень эмоциональное значение — напоминание говорящего адресату, что тот должен извлечь из своей памяти нечто очевидное, но при этом потерянное.

И у слова «ну» тоже очень сложный комплекс значений. Оно возникает, как правило, в начале реплики и свидетельствует о том, что говорящий раздумывает, не знает точно, что ответить, и пытается выиграть время, чтобы выбрать то, что кажется ему оптимальным. Это такое слово–взвешивание, слово–выжидание.

3
Дискурсивные слова отражают то, как говорящий работает над текстом, что он думает: трудно ему или легко, как он воспринимает адресата, много или мало, по его мнению, знает адресат, раздражает он говорящего или, наоборот, нравится ему. И многое другое. Эти слова, так сказать, помечают разные этапы создания текста. Например: «Слушай меня внимательно, сейчас будет самое важное» — в этом значении мы часто употребляем единицу «так вот». Или, например: «А сейчас я делаю отступление, это менее важно, имейте в виду, но скоро я вернусь к важному». Этот смысл может скрываться за коротким «кстати».

Кроме того, дискурсивные слова часто выражают разное отношение к адресату. Хорошо ли я знаю его, близко ли он мне знаком. Не всякому человеку в речи скажешь то же «ведь», или «вот», или, скажем, «–ка» (как в «сделай–ка») — эта частица тоже дискурсивное слово, которое свидетельствует об особом отношении между говорящим и адресатом, скорее всего, об их близком знакомстве или неформальных отношениях.

4
Эти мелкие, малозаметные слова, надо сказать, страшно трудно описывать. Чтобы внятно объяснить значение такого слова, бывает, нужен целый текст. Иногда хорошее научное описание одной такой единицы занимает несколько страниц. Причем для ее описания необходимо использовать очень сложные понятия: межличностное взаимодействие, коммуникация, иерархия, вежливость, память, внимание и тому подобное — огромный арсенал лингвистических, психологических и других терминов.

Когда весь этот сложный аппарат изучения дискурсивных слов возник, стали его применять, оказалось, что в разных языках количество дискурсивных слов разное и частота их употребления тоже разная. Известно, например, что в русском таких слов много, и при обучении русскому языку их нужно хорошо освоить — правда, в нынешних учебниках об этом ничего не говорится. Из других европейских языков их достаточно много еще, пожалуй, в немецком. Они есть и в итальянском, и во французском, но, скажем, в английском их меньше. Не то чтобы их там совсем не было: например, такие английские частицы, как just или yet, как раз к этой группе относятся, но в среднем в английском тексте их «плотность» меньше по сравнению с русским.

5
Не надо думать, что дискурсивные слова принадлежат только к разговорной речи. По крайней мере для русского языка это совершенно точно не так. Даже в русской научной статье их очень много: «таким образом», «очевидно», «тем не менее», «в целом» и так далее и тому подобное. Или вот, скажем, «вообще» (или «вообще говоря») — очень емкое и нужное слово. Когда я пишу статью, с него бывает очень полезно начать предложение или в конец поставить: появляется такая приятная дистанция между мной и тем, что я говорю. Сразу видно, что автор — человек тонкий и понимающий. А вот в английском прямого эквивалента этому слову нет, как и ряду других русских дискурсивных единиц, и мне это часто мешает, когда я пытаюсь писать научные статьи по–английски. Английский научный стиль не требует того, чтобы в каждом предложении торчало по два–три дискурсивных слова — напротив, он требует, чтобы такие единицы по возможности избегались. От этого у нас возникает ощущение, что английские научные статьи — это такой набор рубленых, коротких, плохо связанных друг с другом безэмоциональных предложений. Это, конечно, не так с точки зрения носителей английского языка — им их собственных языковых средств вполне достаточно, и лишнего не надо. Им, наоборот, русский научный текст часто кажется вязким, витиеватым, непрозрачным, по–восточному двусмысленным (а нам–то он кажется всего лишь гибким и адекватным сложности мира). Так что я, конечно, могу, пытаясь передать столь нужное мне русское «вообще», вставлять в каждое английское предложение какое–нибудь in general (как словарь советует), но это будет выглядеть если и не прямой ошибкой, то уж точно стилистической странностью, избыточной нелепостью, и хороший редактор такие вставки, скорее всего, вычеркнет — и будет прав. В английском научном тексте информацию нужно стремиться передавать не в подтексте, с чем дискурсивные слова связаны, не, так сказать, обиняком, не суггестивно, а прямо и честно. Иначе не поймут и не одобрят.

6
Дискурсивные слова не связаны также со степенью литературной обработанности, так сказать, «развитости» языка: они есть и в литературных языках с давней традицией, и в малых, в бесписьменных языках. А связано их присутствие, скорее всего, с тем, насколько в данном языке и в данной культуре важен вот этот самый суггестивный компонент, внимание к информации, получаемой только при межличностном общении (и лучше всего при таком, когда собеседники давно и хорошо знают друг друга). Вот, например, известно, что дискурсивных слов (в традиционных терминах — частиц) было очень много в древнегреческом языке, гораздо больше, чем в латинском (где они тоже, конечно, были, но далеко не в таком количестве). Даже не очень понятно было всегда, как их переводить — чаще всего переводчики с греческого просто их пропускали. Видимо, греческий текст, в том числе и научный текст, вырастал непосредственно из диалога, ведь дискурсивных слов много там, где есть установка на постоянное межличностное взаимодействие.

7
Существует, конечно, много нерешенных вопросов в этой области лингвистики. Прежде всего, какие–то (пусть и скромные) успехи были достигнуты только в изучении дискурсивных слов в отдельных языках. Довольно много известно про русский, французский, есть монографии о немецком. Хотя было бы хорошо сделать полные словари дискурсивных слов. Пока мне не известны удачные примеры таких словарей, есть только отдельные попытки. Еще более важно уметь сравнивать дискурсивные слова разных языков друг с другом. Есть ведь какие–то типы смыслов, выражение которых мы находим более или менее везде. А есть уникальные слова, которые выражают культурную специфику отдельного языка. Скажем, итальянцы очень любят такое дискурсивное слово, как allora. Оно многим известно, даже тем, кто не говорит по–итальянски, есть ведь даже в сленге такое специальное прозвище для итальянцев — аллорцы. С точки зрения лингвистики совершенно неслучайно, что название народа возникло из дискурсивного слова. Мне как специалисту это очень приятно, потому что allora действительно употребляется часто, оно культурно специфично и сразу выдает итальянца. Его, конечно, очень трудно перевести: это и русское «ну», и русское «вот», и что–то еще третье, чего в русском языке нет. Но, обратите внимание, оно тоже используется прежде всего для установления и поддержания контакта.

час обозначало время как отрезок существования, а время — как его способ существования

В. М. Мокиенко — Загадки русской фразеологии

Фразеология — сокровищница образных средств любого языка. Сокровища же, как известно, накапливаются веками и нередко надолго и надёжно сокрываются от постороннего взгляда. Употребляя фразеологизмы, мы порою останавливаемся в недоумении перед непонятным словом или образом, глубоко сокрытом в их глубине. Зга в обороте не видно ни зги, тло в выражении сгореть дотла и даже вполне понятная собака в алогизме собаку съесть притягивает наше воображение именно своей загадочностью.
В своих книгах — «В глубь поговорки», «Образы русской речи», «От Авося до Яти» и других — автор этих строк рассказывает читателю о тайнах нашей идиоматики, раскрывает образы, сокрытые в её сокровищнице. Будучи лингвистом, он обычно начинает распутывать идиоматический клубок с языковых особенностей того или иного выражения. В этой книге, в отличие от предыдущих, основное внимание уделяется не столько самому языку, сколько тем явлениям, которые породили языковой образ. Отсюда такой интерес к истории «вещей» и явлений — например, часовых механизмов, от древнейших солнечных до современных цезиевых. Это не значит, конечно, что автор пренебрегает лингвистическими фактами и аргументами: без них доказательство той или иной этимологической гипотезы просто невозможно. Но он попытался не слишком утомлять читателя деталями такого анализа, памятуя, что важнейшее искомое для него — «корень и глагол» образа.
В историко-этимологических истолкованиях русской, да и всей европейской фразеологии немало спорного и недоказанного, поэтому читатель найдёт в таких случаях попытки аргументировать предполагаемое объяснение, а не «истину в конечной инстанции». Таковы новые прочтения некоторых оборотов: много воды утекло, как заведённый, дневать и ночевать, без году неделя, до зарезу, мерить на свой аршин, с гаком, прост как Колумбово яйцо и др. Естественно, что во многих случаях излагается и этимология, «добытая» разысканиями других историков языка. При этом, однако, автор также стремится приводить новые факты, которые бы её аргументировали. В этимологии, а особенно при её популяризации, нет ничего более опасного, чем заставлять читателя принимать сказанное на веру. Это-то как раз и порождает этимологическое «безверие» и часто гасит интерес к языку.
В этой книге, как и в предыдущих, основным объектом описания является фразеологизм — такое сочетание слов, которое обладает относительной устойчивостью, экспрессивностью, целостным значением и воспроизводится в готовом виде. Как синонимы этого термина здесь употребляются и наименования поговорка, идиома, образное выражение. Это согласуется с русской лингвистической традицией, издавна разграничивающей пословицы и поговорки по смысловому и функциональному принципу. «Пословица, — писал В. И. Даль, — коротенькая притча... Это — суждение, приговор, поучение, высказанное обиняком... Поговорка — окольное выражение, переносная речь, простое иносказание, обиняк, способ выражения, но без притчи, без суждения, заключения, применения». Примеры поговорок, приводимые Далем, — у него не все дома; одного поля ягода; один как верста в поле; чужими руками жар загребает и т. п. — типичные фразеологизмы в современном (узком) понимании этот термина.
В первых трёх главах данной книги речь идёт о лексике и фразеологии, связанной с известным «классическим» триединством: Временем, Пространством и Действием. Четвёртая глава — попытка показать, как эти и другие понятия реальной жизни мифологически трансформируются в Слове.
Для тех, кто хочет заглянуть в «глубь» фразеологического образа, восхождение к Слову — единственный, по сути дела, путь поиска. Расшифровка истинного смысла слов, составляющих фразеологическое целое, и есть конечная цель историко-этимологического анализа образных выражений, ибо их загадочность таится в нерасторжимом переплетении словесных комбинаций, логика которых со временем затемняется.
И всё-таки — и это хочется подчеркнуть ещё раз — этимологические экскурсы в этой книге — отнюдь не самоцель, а лишь средство для демонстрации истории формирования важнейших для человека понятий. Если автору, расчленяющему этимологическим скальпелем нерасторжимые «соединенья слов», такая демонстрация удалась, то цель его достигнута. Ибо хочется верить, что тот, кто хоть раз заглянул в глубины Слова, никогда более этого занятия не оставит.
ГВремена меняются, и слова меняются в них
Не гребень голову чешет, а время (пословица)
ВВремена, часы, годины. Всепожирающий Хронос и хронофаги
Время... Ничто не достаётся человеку так просто и естественно, как оно, отстукивающее минуты и часы с нашего явленья на свет. Мы его часто и не замечаем, а если оцениваем, то обычно задним числом либо же — вглядываясь с надеждой в будущее. Оценка настоящего приходит с жизненным опытом, с мудростью, с трудностями, преодоленными за десятилетия.
«Время не ждёт и не прощает ни одного потерянного мгновения» (Н. Г. Гарин-Михайловский).
«Время и прилив никогда не ждут» (В. Скотт).
«Деньги дороги, жизнь человеческая ещё дороже, а время дороже всего» (А. В. Суворов).
«Самая дорогая трата — это время» (Феофраст из Эреса).
Так могли сказать лишь люди, которых жизнь научила ценить каждое мгновение. Увы, часто эта наука приходит слишком поздно, когда время — пусть ещё не всё, но львиная его доля — безнадёжно упущено или растрачено, когда мы начинаем понимать по-чеховски, что «никогда не бывает потом». И тогда мы сетуем на летучесть, быстротечность и невозвратимость Времени, вспоминаем беспечальную, светлую пору детства и незабываемые золотые годы молодости. Чем меньше человек успел сделать доброго и полезного за свою жизнь, тем безнадёжнее такие сетования, ибо главным мерилом Времени всегда оставался Труд. «Если хочешь, чтобы у тебя было мало времени, ничего не делай» — в этой шутке А. П. Чехова есть большая доля истины. Много времени лишь у того, кто, оглянувшись на прожитые годы, видит благотворные результаты своей деятельности, уверен в том, что и после него плоды его труда пригодятся детям, внукам, друзьям, согражданам.
Люди разных эпох и стран по-разному оценивали и представляли время. Один из древнейших мифов о времени — греческий миф о Кроносе, связанный с легендой о золотом веке, когда этот доолимпийский бог управлял миром. Сын Урана (Неба) и Геи (Земли), младший из титанов, искалечивший и низвергнувший своего отца, Кронос был устрашён предсказанием, что и он будет низвержен одним из собственных детей. Поэтому «для профилактики» он проглатывал их сразу же после рождения. Жена Кроноса, Рея, сумела спасти лишь Зевса, завернув вместо него в пелёнки камень. Выросший Зевс и привёл в исполнение приговор прорицателей — ниспроверг своего отца с Олимпийских высот в подземное царство Тартар.
Культ Кроноса был особенно популярен в Олимпии и Афинах, где в его честь устраивались весёлые празднества — кронии. Очень рано Кроноса по созвучию с древнегреческим словом хронос (время) стали почитать именно как бога Времени. В Древнем Риме с этим божеством стал отождествляться Сатурн, который также олицетворял неумолимое время, поглощающее всё то, что оно само некогда породило. Сатурн почитался как бог золотого века, научивший людей земледелию, виноградарству и цивилизованной жизни. Празднества в честь Сатурна — сатурналии, отмечавшиеся 17 декабря, — были весёлыми карнавальными гуляньями, когда слуги и господа менялись своими обязанностями, оделяли друг друга шутливыми подарками и устраивали выборы шуточного царя сатурналий. Эти праздники, которые постепенно растягивались на 5-7 дней, и стали своеобразным воспоминанием о «золотом веке», когда якобы царило всеобщее равенство и братство, а пища и другие материальные блага лились как из рога изобилия.
Память о Сатурне до сих пор живёт в названии одной из планет, которая астрологами считалась мрачной, холодной и несчастливой, что, видимо, легко увязывалось с «людоедским» характером её божественного патрона. Люди, родившиеся под знаком этой планеты, по предсказаниям астрологов, потому и не отличаются улыбчивостью и ярким темпераментом. Имя этого божества попало и в христианский недельный цикл — суббота у римлян и у некоторых современных европейских народов именуется «днём Сатурна»: латинское Saturni dies, английское Saturday. Так всепожирающее божество Времени постепенно сужало сферу своей деятельности.
Впрочем, миф о том, что время всё поглощает на своём пути, останется живучим и актуальным до тех пор, пока мы движемся во времени. Вот один из новейших вариантов этого мифа — шутливый стишок, сочинённый минским профессором Б. Ю. Норманом:
Слыхали эту новость?
У нас в шкафу живёт
Тот, кто любую овощь,
Любой продукт сжуёт.
Он яблок, помидору
И всю картофель съест,
Баранок без разбору
Умнёт в один присест.
Прожорлив, как собака,
Тот, кто живёт в шкафу:
Пропали тюль и тапок
И туфель на меху.
Он съел жилету кунью
И дедовский папах,
Персолем и шампунью
Который весь пропах.
Так кто ж ту путь проделал
Из шкафа в антресоль?
Мыш ненасытный, где он?
Где он, огромный моль?
Вы скажете: не верим!
Чтоб всё пустить в труху?
...Но есть обжора Время —
Вот кто живёт в шкафу!
Стишок сочинён с педагогическими целями: поэту-лингвисту хотелось обыграть колебания в роде существительных типа овощ, путь, картофель, антресоль, моль. Он ведь и предложил читателям найти в этом стишке ошибки в употреблении рода. И, тем не менее, несмотря на шутливость формы, автору не удалось скрыть мифологического трагизма, навеянного Кроносом-Хроносом, пожирающим всё и вся. Даже грамматические колебания существительных олицетворяют трепет перед самым прожорливым существом на свете — Временем.
Правда, как и всё в нашем мире, этот процесс глубоко диалектичен: пока Время пожирает нас, мы — убиваем его. Выражение убивать время — не собственно русское, оно есть, например, во французском tuer le temps и в немецком die Zeit totschlagen, откуда мы его и заимствовали. Однако наши бездельники научились умерщвлять своё время не хуже французских или немецких. Убитое время — жестокий интернациональный образ, ибо это образ самоубийства бездеятельностью и скукой. Но ещё более жесток образ тех, кто ворует или отнимает чужое время. Французский писатель А. Моруа метко заклеймил таких людей «времяпожирателями» — хронофагами.
В русском языке немало словосочетаний со словом время: тратить время впустую, растрачивать время попусту, проводить время зря, тянуть время, время терпит, время не терпит, время не ждёт... За каждым из них стоит и особый образ, и особая судьба. Последние три выражения, например, всё ещё таят в себе память о Времени как о каком-то языческом божестве, распоряжающемся нами и нашей судьбой по своему усмотрению, уделяющем (отсюда и русская сказочная Доля) нам именно тот хронологический промежуток, которого мы достойны. Для того чтобы докопаться до таких «временных» первоначальных образов, необходимы весьма длительные и трудоёмкие «раскопки в слове».

Времена, часы, годины. Сколько было «времян» у праславян?
Этимологи не прекращают споры об изначальном смысле основных наименований времени у наших предков. И это отнюдь не праздное занятие, ведь разгадать такую этимологическую загадку — значит постичь, как формировалось в человеческом сознании столь важное философское понятие, как время, как оно было связано с другими понятиями и явлениями. Прежде всего, это первоначальное соотношение Времени с двумя другими членами «классической» триады — Пространством и Действием.
Показательно, что в древних славянских обозначениях времени можно найти его тесную привязку именно к действию и пространству. Так, русское слово время, восходящее к праславянскому *vermę, связано с глаголом вертеть (вращать). Это как бы «вращение» дней или месяцев по кругу, их чередование, вереница. Кстати, и слово вереница этимологически родственно времени — не случайно мы говорим о веренице дней как об их однообразном повторении и смене. С движением, возможно, связано и такое обозначение времени, как час: некоторые учёные связывают его с сербским и хорватским касати, kasati, словенским kasati (бежать), латышским kuо̂st, kuošu (спешить) и немецким hasten (спешить). Да и известный всем «родственник» этих слов — просторечный глагол чесать (быстро бежать) живо свидетельствует о часе как о несущемся безудержно времени. Эти значения присутствуют в привычных для нас выражениях время идёт, время бежит или время несётся.
Этимологическая связь времени с пространством не столь очевидна, как его связь с движением. Благодаря тому, что временные промежутки цикличны и подчиняются круговороту природы, смена дня и ночи, зимы и лета происходит регулярно, в праславянскую эпоху время не осознаётся ещё как протяжённость. Тем не менее, некоторые славянские обозначения времени дают основание предполагать, что связь с пространственными представлениями они всё-таки имеют издревле. Так, слово год в древнерусском языке значило именно время, в праславянском языке — благоприятное время: сравните чешское hod (праздник), словенское god (удобное время, праздник); и год восходит к индоевропейскому корню *ghedh-, *ghodh-, имевшему значения объединить, соединить; держать вместе; подходить друг другу. Некоторые этимологи на этом основании делают вывод, что «у корня год- первоначально, по-видимому, было пространственное значение, а затем развилось вторичное, временное». Пространственное значение, конечно, в таком понимании вполне укладывается и в рамки циклической стыковки древних временных отрезков. Циклическое представление о времени у славян вообще было древнее линейного, месячного и недельного его распределения.
В древности у славян, так же как и у других народов, не было, естественно, такого абстрактного представления о времени, как сейчас. Вот почему набор слов, которым обозначалось тогда это понятие, был, с одной стороны, привязан к достаточно конкретным ассоциациям, а с другой — концентрирован и неразделён пр смыслу. Каков же был этот набор?
Можно реконструировать как минимум семь общих наименований времени у славян: время (*vermę), год (*godъ, *godina), час (*časъ), доба (*doba), рок(*rokъ), пора (*pora) и век (*věkъ). Далеко не все они сохранили в нынешних славянских языках свою временную целостность и самостоятельность. Общим наименованием времени в русском языке осталось только первое слово; век, год и час стали обозначать лишь различные отрезки времени; слово порауказывает на определённый период, срок; рок в высоком стиле именует судьбу, некое предначертанное свыше стечение обстоятельств; слово доба хоть и значит время, пора, но не вошло в литературный язык, а известно лишь отдельным (в основном южнорусским) диалектам или «реконструируется» по некоторым его производным — например, удобный.
О том, что эти слова обозначали различные аспекты времени в языке наших предков, свидетельствует современный разброс значений. Так, слово час в болгарском означает час, в сербском и хорватском — мгновение, но зато в большинстве славянских языков (словенском, польском, чешском, словацком, белорусском) час — это время вообще. В украинском час даже объединяет два значения — время и погода, что отражает древнейшую взаимозависимость этих понятий. Слово год имело значение время, срок еще=ё в древнерусском языке, а сейчас у сербов и хорватов, словенцев, чехов, поляков и верхнелужичан характеризует не время вообще, а время праздников, празднеств, например, Рождества. Слово рок в древнерусском языке имело широкий диапазон значений — срок, год, возраст, судьба, установление, правило. Этот семантический «пакет», кстати, весьма свойствен словам, называющим время. Сейчас рок обозначает год в украинском (рiк), чешском, словацком, польском и серболужицком; в сербском, хорватском и словенском этим словом обозначается время, какой-либо срок.
Разброс значений — свидетельство того, что конкуренция этих слов в славянском мире рано или поздно вела к их специализации. Предполагают, например, что уже в письменную эпоху слово час обозначало время как отрезок существования, а время — как его способ существования.

тост за шипящие дифтонги

Русский, французский и китайский лингвисты решили написать имена друг-друга каждый на своем языке.

- Моя фамилия Ге — сказал француз китайцу.
- В китайском языке два иероглифа Ге, но, к сожалению, не один из них не подходит для фамилии.
- Почему?
- Потому что один имеет значение «колесо», а другой передает звук, с которым лопается мочевой пузырь осла.
- А что плохого в колесе?
- Мужское имя не может быть круглым, все будут считать тебя педиком. Для твоего имени мы возьмем иероглиф Шэ, означающий «клавиатура», «корнеплод», «страница» а также прилагательное «бесснежный» и дополним его иероглифом Нгу, означающим мужской род. В конце я пишу иероглиф Мо — «девственный».
- Но.. это, мягко говоря, не совем так..
- Никто не будет считать тебя девственником, просто без иероглифа Мо иероглифы Ше-Нгу означают «сбривающий мамины усы».
- Хорошо, теперь я напишу твое имя.
- Моя фамилия Го.
- Отлично, я начну твою фамилию с буквы G.
- Что означает буква G?
- У нас, европейцев, сами по себе буквы ни хрена не значат, но чтобы проявить к тебе уважение я поставлю перед G букву H — во французском она все равно не читается.
- Отлично! Дальше O?
- Нет, чтобы показать, что G — произносится как Г, а не как Х, надо после G поставить букву U, а также H — чтобы показать, что U не читается сама по себе, а только показывает, как правильно читать G, и буквы EY, показывающую, что слово не длинное и скоро кончится.
- Hguhey.. дальше O?
- Нет, О во французском произносится как А или Ё, в зависимости от стоящих по соседству букв, ударения и времени года. Твое чистое О записывается как AUGHT, но слово не может кончаться на T, поэтому я добавлю нечитаемое окончание NGER. Вуаля!

Русский лингвист поставил бокал на стол, взял бумажку и написал «Го» и «Ге».</p>
- И всё?
- Да.

Француз с китайцем почесали в затылке.

- Хорошо, как твоя фамилия, брат?

- Щекочихин-Крестовоздвиженский.

- А давайте просто бухать? — первым нашелся китаец.

Русский кивнул и француз с облегчением поднял тост за шипящие дифтонги.

В некоторых случаях выявление неполногласия/полногласия требует погружения в этимологию

Уже писал на примере слов «серебро» и «паром» о сложных случаях выявления полногласия и неполногласия
Сегодня о еще некоторых словах в связи с той же темой

В большинстве случаев выявление полногласия, как и неполногласия, в современном русском языке не представляет трудности, так как в том или ином виде носитель русского языка знаком с параллельными вариантами слов, даже если одно из них и ограничено в употреблении: «бремя» — «беременный», «храм» — «хоромы», «плен» — устар. «полон», «платок» — «полотенце»

Однако в некоторых случаях выявление неполногласия/полногласия требует погружения в этимологию, пусть и неглубокого

Итак, есть ли полногласие или неполногласие?

«Пламя»
Неполногласие есть
Ср. записанное в конце XIX века в Лужской области «по́ломень» ‘пламя, огонь’
За пределами диалектов полногласная форма известна, пожалуй, только из поговорки «из огня да в по́ломя», где полногласная форма подверглась фонетическому изменению («в по́лымя»)

«Бред»
В этом случае неполногласия нет, хотя смущать может слово «бередить»
«Бред» связан с «бродить», «брод», «бредет»: «бредить» — это как будто ‘бродить, блуждать умом’
А вот в слове «бередить» полногласие есть, так как это слово, вероятно, возникло из *об-вередити от «ве́ред» ‘рана’, ср. неполногласие в слове «вред»

«Колода»
‘бревно’, ср. «змея подколодная»
Здесь полногласие, в древнерусском языке распространен неполногласный вариант «клада» в значении ‘выдолбленный пень дерева, использовавшийся для захоронения’
Срезневский пишет: «Колоды употреблялись вместо гробов даже и при Петре I: он запретил это особым указом для сбережения леса»
«Колода» связана с «колоть», но не со словом «клад», который родствен слову «класть», где неполногласия нет

«Вологда»
В этом слове, видимо, есть полногласие, но оно никак не связано со словом «влага», где исконному неполногласию соответствует полногласие в слове «воло́га» ‘масло, сало, жир’, ‘всякая жидкая пища’, ‘приправа к еде’ и др.
Ср. у Даля: «воло́га хлебу помога»
«Вологда» же традиционно связывается с финно-угорским корнем примерного вида valg- со значением ‘белый, светлый, ясный’: «Вологда» — ‘светлая река’; название реки дало имя городу

«Бразда»
Сейчас слово употребляется только в сочетании «бразды правления», где «бразды» значат ‘удила’
В этом слове неполногласия нет
Оно возникло так: «бръзда» > «брозда» > «бразда»; последнее в результате аканья или контаминации с омонимом
Этот омоним — «бразда» — нередко встречается в поэзии XIX века («бразды пушистые взрывая» у А. С. Пушкина и др.)
Это слово значит то же, что «борозда», и в нем, естественно, есть неполногласие

glamour

Казалось бы, что может быть скучнее грамматики?
Что может быть дальше от гламурной жизни, которой мы все жаждем, чем изучение системы способов словообразования, морфологических категорий и синтаксических конструкций какого-либо языка?

Сам вопрос выглядит абсурдным
Между тем упрямая этимология убеждает нас в том, что грамматика и гламур — это не просто взаимосвязанные вещи, а практически одно и то же

Все дело в том, что в Средние века значение латинского слова «grammatica», равно как и образованного от него английского «grammar», не было ограничено лишь сферой лингвистики, а подразумевало ученость в целом, обучение самым разным вещам

Поскольку почти всякая образовательная деятельность осуществлялась в то время на языке, непонятном простому народу, нет ничего удивительного в том, что в обиходе с «grammar» начали ассоциироваться разнообразные представления о тайном знании, магии и астрологии

Закономерным следствием этого стало употребление слова «grammar» в значении 'волшебное заклинание, чары'; впервые оно фиксируется в начале XVIII века в Шотландии, причем в измененном виде — «glamer» или «glamour»

Впоследствии, распространившись в Англии и далее везде, «glamour» приобрело свое наиболее известное нынешнее значение — 'ускользающая, таинственная, завораживающая и часто иллюзорная привлекательность'

Заметим, что, будучи транслитерированным на русской почве, слово «гламур» лишилось всех своих романтических и мистических обертонов, приобретя отчетливо негативные оттенки смысла: 'показная роскошь, демонстративное великолепие; нарочитый шик'

Что, наверное, может служить яркой иллюстрацией укорененного в русском народе презрения к вшивым интеллигентам, которых он выучил на свою голову.

Поиск ассоциаций

Ассоциации к слову Звезда
Проект «Сеть словесных ассоциаций» дарит вам возможность просмотра ассоциаций, возникающих у человека, с определённым словом. Для получения ассоциаций с заданным словом просто введите искомое слово в строку поиска и нажмите клавишу "Enter" или кнопку "Найти".

Также предоставлена возможность поиска по первой букве слова. После нажатия соответствующей ссылки на панели навигации вы перейдёте на страничку со списком слов, начинающихся на указанную вами букву.

Если результаты поиска не уместились на одной странице, то внизу страницы вы увидите панель навигации по страницам. Используйте ссылки "Следующая", "Предыдущая", а также порядковый номер для перехода между страницами.

Для удобства использования каждое слово сопровождается статьями из толкового словаря русского языка. Результаты поиска могут также содержать картинки, которые изображают значение соответствующего слова. Нажмите левой кнопкой мыши на выбранной картинке чтобы увидеть её в более высоком разрешении.

Описание проекта

По своей сути проект «Сеть словесных ассоциаций» представляет из себя идеографический словарь или тезаурус. Этот словарь включает в себя три базовых составляющих: ассоциативный словарь, толковый словарь, картинный словарь. Ассоциативный словарь, словарь ассоциаций или аналогический словарь группирует слова языка по психологическому восприятию, значению и смыслу. Толковый словарь — это словарь, содержащий в себе слова и понятия языка с кратким описанием того, что эти слова означают, часто сопровождая толкование примерами использования слов; толковый словарь изъясняет лексическое значение того или иного слова. Картинный словарь или визуальный словарь содержит графические иллюстрации, которые изображают значения слов.

Определение ассоциаций

Ассоциации являются одним из основных механизмов памяти. В определенном смысле их можно назвать естественными классификаторами понятийного содержания лексики языка. Представления и понятия, которыми располагает память человека, связаны между собой. Эта связь основана на прошлом опыте человека и, в конечном счете, с большей или меньшей степенью точности воспроизводит объективно существующую зависимость между явлениями реального мира. При определенных условиях оживление одного представления или понятия сопровождается оживлением других, соотносящихся с ним. Это явление получило название ассоциации (термин предложен в XVIII в. Локком). По И. П. Павлову, ассоциация есть не что иное, как временная нервная связь, возникающая при определенных условиях.

По материалам книги Морковкин В.В. «Идеографические словари» (1970)

Классификация ассоциаций

Со времен Аристотеля различают ассоциации по сходству, контрасту и смежности. Ассоциации по сходству основаны на том, что ассоциируемые явления обладают некоторыми общими чертами. Они представляют собой результат обобщения условной связи, при котором сходные раздражители вызывают сходную реакцию (например, оживление синонимического ряда при актуализации одного из синонимов: горе - несчастье, скорбь, печаль, грусть и т. п.).

Близки к ассоциациям по сходству ассоциации по контрасту, возникновение которых объясняется наличием у явлений противоположных свойств. Физиологическая сущность ассоциации по контрасту состоит во «взаимной индукции нервных процессов, когда сильные раздражители... вызывают вначале сильное возбуждение, а затем последовательное торможение в тех же участках коры мозга. В результате этого в дальнейшем один из контрастных раздражителей может вызвать сразу же вслед за собой то, что вызывалось раньше другим (контрастным с ним) раздражителем» (например, явление антонимии: горе - радость, счастье - несчастье и т. д.).

Ассоциации по смежности образуются при близком расположении явлений во времени или в пространстве. В настоящее время указанные три типа ассоциаций относятся к простым или механическим. Наряду с ними выделяют более сложные, смысловые ассоциации. Таковыми являются, в частности, ассоциации, отражающие родовидовые и причинно-следственные отношения между объектами окружающего мира (например, цветок - роза, болезнь - смерть и т. п.).

По материалам книги Морковкин В.В. «Идеографические словари» (1970)

Роль ассоциаций

Поскольку ассоциации отражают некоторые существенные связи между объектами и явлениями реального мира, а следовательно, и между понятиями, законно сделать вывод, что они играют важную роль в строении лексической системы языка. На это указывал еще Н. В. Крушевский: «Всякое слово связано с другими словами узами ассоциации по сходству; это сходство будет не только внешнее, т. е. звуковое или структурное, морфологическое, но и внутреннее, семасиологическое. Или другими словами: всякое слово способно, вследствие особого психического закона, и возбуждать в нашем духе другие слова, с которыми оно сходно, и возбуждаться этими словами... Если, вследствие закона ассоциации по сходству слова должны укладываться в нашем уме в системы или гнезда, то благодаря закону ассоциации по смежности, те же слова должны строиться в ряды. Итак, каждое слово связано двоякого рода узами: бесчисленными связями сходства со своими родичами по звукам, структуре или значению и столь же бесчисленными связями смежности с разными своими спутниками во всевозможных фразах: оно всегда член известных гнезд или систем слов и в то же время член известных рядов слов...».

По материалам книги Морковкин В.В. «Идеографические словари» (1970)

https://wordassociations.net/ru/

Collapse )

ЗАТВОРИТЬ

Хотя это слово фиксируется еще в древнерусском языке, древность не спасает его от зафиксированной в нем этимологической бессмыслицы

В современном русском языке есть слова «отворить» (открыть), «затворить» и «затворник», «притворить», корень в которых омонимичен корню –твор в словах «творить» (создавать), «натворить» и др. (сюда же относятся и «растворять», «творог»)

Омонимия эта этимологически мнимая, звук [т] лишний, правильно было бы «заворить», «приворить» (этимологически родственное слово «ворота») — ср. правильный этимологический состав в слове «отворить»

Видимо, еще в праславянском языке в «отворить» произошло переразложение звуков между приставкой и корнем, отчего возник мнимый корень твор-

Можно было бы с этим нововозникшим корнем и смириться, но тогда следовало бы писать «оттворить»

НУТРО

Это слово «вынуто» из наречия «внутри» по аналогии с отношением «вдали» — «даль»

Между тем слово «внутри» содержит древнюю приставку *vъn-, присоединявшуюся к корню –утр, который без изменений сохранился в слове «утроба»
Так что начальное «н» в слове «нутро», которое мы сейчас вынуждены считать частью корня, этимологически к корню никакого отношения не имеет