Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Как правильно страдать от несчастной любови

  1. Возьмите один человеческий объект фертильного возраста. Если вы мальчик, берите девочку, если девочка - берите мальчика. Не перепутайте.
  2. Начните в 8 вечера в пятницу. Лягте ничком на кровать. Ничок должен длиться 60 минут. Если за дверью кто-то из родственников, подоприте в этом случае дверь чем-то тяжелым и на все крики отвечайте насморочным голосом "Все нормально, отстаньте".

2.1. Насморочный голос достигается рыданиями в течение 8 минут. Горькими девичьими или скупыми мужскими. Рыдания должны быть бесшумными.

  1. Вернитесь к пункту 2. Вы лежите ничком, теперь нужно думать. Думать нужно по порядку:

а) Как прекрасен объект любви в общем;
б) Как прекрасен объект любви в частности;
в) Как недоступен объект любви;
г) Как он прекрасен и недоступен;

  1. Теперь углубитесь. Думайте следующее:

а) Ни у кого нет такой улыбки;
б) Ни у кого нет такого голоса;
На этом этапе делайте смысловое ударение на "ни у кого больше!"

  1. На этом пункте углубитесь еще. Заданнная тема - "невозможность". Думайте: как жаль, что мы не можем быть вместе, это невозможно.
  2. Прибавьте "никогда": как жаль, что мы никогда не сможем быть вместе. Это никогда невозможно.
  3. Думайте про никогда подробно, 5 минут. Представьте одинокую старость и несбывшуюся жизнь.
  4. Рыдайте бесшумно, ничком, в кулаки, кусайте губы.
  5. Добавьте тихой трагичности и отдохните: перевернитесь на спину. Лягте так, чтобы слезы стекали в уши. Губы пока не кусайте.
Collapse )

Мои твиты

  • Вт, 23:35: https://t.co/dhCBYmVRLu
  • Ср, 09:01: Прокладка дороги через Волгу «Тяжелый, рискованный труд,— по плечу только нашему долготерпеливому и выносливому мужику Рисунок ─ академик А.Писемский, гравюра — Шлиппер Журнал «Нива», Санкт-Петербург,1895 год Издатель — Адольф Федорович Маркс https://t.co/p1xGbzyB1y

Мои твиты

  • Ср, 15:18: Зверобо́й — искаженное название растения в силу народноэтимологического сближения со словом зверь Изначально — диробой, сложение дира «дыра» и бой Названо по листьям, покрытым маленькими дырочками Так и называется - продыря́вленный (perforátum) https://t.co/ktWlVpFMsR https://t.co/zHF6Xfb3vk
  • Ср, 15:37: https://t.co/SLhRhfanH3
  • Ср, 15:42: «Регенеративная биомедицина: фундаментальные и прикладные аспекты» https://t.co/DEADysj8Wh
  • Ср, 15:52: https://t.co/xY5pWsiH8p
  • Ср, 15:56: Quadriplegic patient uses brain signals to feed himself with two advanced prosthetic arms https://t.co/cGzcsO94HR
  • Ср, 16:00: «Последние поколения - самые не приспособленные к развитию Восстановить неизбежность развития - основа любой деятельности человека Иначе эволюционный тупик - крайняя адаптация, дегенерация и вырождение» https://t.co/EBRO6U3wI3
  • Ср, 17:19: https://t.co/TdJCUQXBhz
  • Ср, 17:22: Мечты и реальность https://t.co/atHeedOJVE
  • Ср, 17:24: Роберт Дункан (Robert Duncan) – американский художник, сделавший себе имя душевными и очень теплыми картинами, от которых душе хочется петь, а нашему внутреннему ребенку – вновь вернуться в детство, в те времена, когда мы отдыхали у бабушки в деревне https://t.co/omg46immIZ
  • Ср, 17:27: Поль Луи Бушар (1853-1937) — Старая Москва https://t.co/C5auKlFs0e
Collapse )

Хочешь погубить народ, истреби его язык

"Взойдем, как хромоногий бес, на высокую башню; снимем кровли с домов и посмотрим, что в них происходит. С чего начать? С воспитания. Есть ли хоть один, кроме самых бедных, в котором бы детей наших воспитывали не французы? Сие обыкновение так возросло и усилилось, что уже надо быть героем, дабы победить предрассудок и не последовать общему течению вещей! Попытайтесь сказать, что языку нашему, наукам, художествам, ремеслам и даже нравам наносит вред принятое по несчастию всеми правило.

Сердитые и безрассудные выцарапают вам глаза. Те, которые помягче и поумнее, станут вам доказывать: "Не пустое ли ты говоришь? Когда же лучше обучаться иностранному языку, как не в самом ребячестве? Дитя играючи научится сперва говорить, потом читать, потом писать, и как французский язык необходимо нужен (заметьте это выражение), напоследок будет писать так складно, как бы родился в Париже". В этой-то самой мысли и заключается владычество его над нами и наше рабство.

Для чего истинное просвещение и разум велят обучаться иностранным языкам? Для того, чтоб приобресть познания. Но тогда все языки нужны. На греческом писали Платоны, Гомеры, Демосфены; на латинском Виргилии, Цицероны, Горации; на итальянском Данты, Петрарки; на английском Мильтоны, Шекспиры.

Для чего ж без этих языков можем мы быть, а французский нам необходимо нужен? Ясно, что мы не о пользе языков думаем: иначе за что нам все другие и даже свой собственный так уничижать пред французским, что их мы едва разумеем, а по-французски, ежели не так на нем говорим, как природные французы, стыдимся на свет показаться?

Стало быть, мы не по разуму, и не для пользы обучаемся ему; что ж это иное, как не рабство?

Скажут: да он потому необходимо нужен, что сделался общим, и во всей Европе употребительным. Я сожалею о Европе, но еще более сожалею о России. Для того-то, может быть, Европа и пьет горькую чашу, что прежде нежели оружием французским, побеждена уже была языком их. Прочитайте переведенную с французского книгу Тайная История нового французского двора: там описывается, как министры их, обедая у принца своего Людвига, рассуждали о способах искоренить Англию. Всеобщее употребление французского языка, говорил один из них, Порталис, служит первым основанием всех связей, которые Франция имеет в Европе. Сделайте, чтоб в Англии также говорили по-французски, как в других краях. Старайтесь, продолжал он, истребить в государстве язык народный, а потом уже и сам народ. Пусть молодые англичане тотчас посланы будут во Францию и обучены одному французскому языку; чтоб они не говорили иначе, как по-французски, дома и в обществе, в семействе и в гостях; чтоб все указы, донесения, решения и договоры писаны были на французском языке - и тогда Англия будет нашею рабою.

Вот рассуждение одного из их государственных мужей, и оно весьма справедливо. Если б Фридрихи вторые не презирали собственного языка своего; ежели б всякая держава сохраняла свою народную гордость, то французская революция была бы только в углу своем страшна. Мнимые их философы не вскружили бы столько голов, французы не шагали бы из царства в царство.

От чего сие, как не от общего языка их разлияния, подчинившего умы наши их умам?

Но оставим другие европейские земли и возвратимся к своему Отечеству. Благодаря святой вере Россия еще не такова.

Однако французский язык предпочитают у нас всем другим, не для почерпания из него познаний, но для того, чтоб на нем болтать. Какие же из того рождаются следствия? Тому, кто грамматику природного своего языка хорошо знает, не много времени потребно обучиться читать на иностранном языке. Напротив, чтоб говорить им как своим природным, нужно от самого младенчества безпрестанно им заниматься. Это воспрепятствует вам знать собственный язык ваш, разумеется, не тот, которому научились вы на улице, но тот, каким в священных храмах проповедуется слово Божие, и какой находим мы в книгах от Нестора до Ломоносова, от Игоревой песни до Державина. Сие отведет вас от многих касающихся до России сведений. Вы, может быть, много лишнего узнаете о французских почтовых домах и о парижских театрах, гуляньях и переулках, но много весьма нужного не будетезнать о своем Отечестве. Вы всем этим пожертвуете для чистого произношения французского языка.

Посмотрите: маленький сын ваш, чтоб лучше и скорее научиться, иначе не говорит, как со всеми и везде по-французски: с учителем, с вами, с матушкою, с братцем, с сестрицею, с мадамою, с гостями, дома, на улице, в карете, за столом, во время играния, учения и ложась спать.

Не знаю, на каком языке молится он Богу, может быть, ни на каком. Начав от четырех или пяти лет быть на руках у французов, он приучает язык свой к чистому выговору их речей, слух свой к искусству составления их выражений, и ум свой ко звуку и смыслу их слов. Не думаете ли вы, что привычка, а особливо от самых юных лет начавшаяся, не имеет никакой власти над нашим сердцем, разумом, вкусом и душою?

На десятом году он уже наизусть читает Расиновы и Корнелиевы стихи, но еще ни одного русского писателя не читал, Псалтири, Нестора, Четьи-минеи и в глаза не видал. На тринадцатом году он уже начинает спорить с учителем своим, кто из них наскажет больше приятных слов торговкам модных вещей и актрисам. Между пятнадцатым и осьмнадцатым годом он уже глубокий философ. Рассуждает о просвещении, которое, по мнению его, не в том состоит, чтоб земледелец умел пахать, судья судить, купец торговать, сапожник шить сапоги. Нет, но в том, чтоб все они умели чесаться, одеваться и читать по-французски прозу и стихи. О безсмертии души он никогда не думает, а верит безсмертию тела, потому что здоров и ест против десятерых. Часто судит о нравственных вещах, и больше всего превозносит вольность, которая, по его понятиям, в том состоит, чтоб не считать ничего священным, не повиноваться ничему, кроме страстей своих. На двадцатом или двадцать пятом году он по смерти вашей делается наследником вашего имения.

О, если б вы лет чрез десяток могли встать из гроба и посмотреть на него! Вы бы увидели, что он добываемое из земли с пролиянием пота десятью тысячами рук богатство расточает двум-трем или пяти обманывающим его иностранцам. Вы бы увидели у него огромную библиотеку всякого рода французских книг, украшенную богатыми портретами Гельвециев и Дидеротов.

А ваш и супруги вашей портрет, не прогневайтесь, вынесен на чердак, и приносится только, когда надобно посмеяться, как вы одеты были странно. Вы бы узнали, что он не только на могиле вашей никогда не был, но и в церкви, где вы похоронены, или лучше сказать, ни в какой. Вы бы увидели, что он над бабушкой своею, чуть дышущею, хохочет и говорит ей: Лукерья Федоровна, скажи что-нибудь про старину. Вы бы увидели, что он не способен быть ни воином, ни судьею, ни другом, ни мужем, ни отцом, ни хозяином, ни гостем. Вы бы увидели...

После всего этого утешило бы вас то, что он хорошо, красно и свободно говорит по-французски?

Привычка и господствующее мнение так сильны, в такую берут человека неволю, что он против убеждений разума своего, насильно, как бы магнитом, втягивается в вихрь общего предрассудка.

Помножим тем, что чужеземные наши воспитатели, наставники, приятели, искусники безпрестанными своими изобретениями, хитростями, выдумками все сие в нас питают, поддерживают, подкрепляют.

Между тем, они ведут нас не к славе, но совсем в противную сторону. Мы можем о том, куда они нас ведут, заключить из того, до чего они нас довели.

Славенский древний, коренный, важный, великолепный язык наш, на котором преданы нам нравы, дела и законы наших предков, на котором основана церковная служба, вера и проповедание слова Божиего, сей язык оставлен, презрен. Никто в нем не упражняется, и даже самое духовенство, сильною рукою обычая влекомое, начинает от него уклоняться.

Что ж из этого выходит? Феофановы, Георгиевы проповеди, которым надлежало бы остаться безсмертными, греметь в позднейшем потомстве и быть училищами русского красноречия, подобно, как у греков и римлян были Демосфена и Цицерона слова, -эти проповеди не только не имели многих и богатых изданий, как то в других землях с меньшими их писателями делается. Но и одно издание до тех пор в целости лежало, покуда наконец принуждены были распродать его не книгами, но пудами, по цене бумаги!

Сколько человек в России читают Вольтера, Корнелия, Расина? Миллион или около того. А сколько человек читают Ломоносова, Кантемира, Сумарокова? Первого читают еще человек тысяча-другая, а последних двух вряд и сотню наберешь ли.

Возникнет ли там писатель, где тщательных и долголетних трудов никто не читает? Нет! Там ни в ком не родится мысль предпринять нечто твердое, важное. Там не найдем мы трудолюбивых людей, которые прежде, чем работу свою окончат, тысячу других о том писателей прочитают, лучшее из них почерпнут, и собственный искус свой с их рассуждениями согласят. Будут только показываться временные охотники писать, мелкие сочинения которых не требуют ни упражнений в науках, ни знаний в языке. О них можно стихом Сумарокова сказать, что они

"Когда рождаются, тогда и умирают".

При таких обстоятельствах язык наш все более будет погребаться в забвении, словесность портиться и упадать. Но без языка и словесности могут ли распространяться науки? Может ли быть просвещение? Могут ли процветать даже художества и рукоделия? Нет! Без языка науки невнятны, законы мрачны, художества нелепы, рукоделия грубы, и одним словом: все без вида, без образа, без души. Язык и словесность нужны не для одних наук, законов и художеств. Всякое ремесло, рукоделие и промысл их же светом освещаются, от них заимствуют свое совершенство.

Свой язык упадает, потому что предпочитается ему чужой. С падением языка родного молчит изобретение, не растут ни в каких родах искусства. Между тем чужие народы пользуются этим и не перестают различными средствами отвращать наше внимание от самих себя и обращать его на их хитрости.

Сто лет тому назад начали мы учиться у иностранцев. Что ж, велики ли наши успехи? Какие плоды от них собрали? Может быть, скажут: расширение земель, победы, завоевания! Но этому не они нас обучили. Без природной храбрости и любви к Отечеству нам бы не одержать Полтавскую победу. Нет!

Это не их наставления плоды. В этом они скорее разучить, нежели бы научить нас хотели, если б могли. Я думаю, дорого бы дали они, чтоб у солдат наших была не православная душа, не русское сердце, не медная грудь.

Сто лет не один год. Пора бы уже в такое долгое время и самим нам сделаться искусными. Но между тем воспитывают и всему обучают нас иностранцы. Домы наши, храмы, здания строят они же; одевают и обувают нас, жен наших, сыновей и дочерей они же. Без них не умели бы мы ни занавесок развесить, ни стульев расставить, ни чепчика, ни кафтана, ни сапогов на себя надеть. Детей наших стоять прямо, кланяться, танцевать, верхом ездить, смотреть в лорнет обучают они же. Оркестрами и театрами увеселяют нас они же. По крайней мере, кушанья на кухнях наших готовят нам русские повара? Нет, и то делают они же!

Разве природа одарила иноземцев превос¬ходнейшим умом и способностями? Разве она им мать, а нам мачеха? Кто это подумает! Тот разве, кто не знает русского народа, смекалистого, на все способного.

Где чужой язык употребляется предпочтительнее своего, где чужие книги читаются более, нежели свои, там при безмолвии словесности все вянет и не процветает.

Когда мы на один из двух садов устремим свое внимание, тогда и ум, и слух, и зрение, и вкус прилепляются к нему, от чего другой будет претерпевать. Потерпите, не преставайте насаждать, подчищать, разводить, умножать хорошее, истреблять худое: вы увидите, что он со временем раскинется и будет великолепен.

Народ то же, что сад. Не отвращай взора от его произведений; полюби сперва несовершенство их, предпочти свое чужому, посели в него честолюбие, возроди ревность, возбуди в нем уважение к самому себе. Тогда природное дарование найдет себе пищу, начнет расти, возвышаться, делаться искуснее и наконец достигнет совершенства. Но покуда не возникнет в нас народная гордость, собственные свои достоинства любящая, до тех пор мы будем только смотреть, как делают иностранцы. Свой ум останется бездействен, дух непредприимчив, око непрозорливо, руки неискусны.

Иноземцы часто жалуют нас именами des barbares (варвары), des esclaves (рабы). Они врут, но мы подаем им к тому повод. Может ли тот иметь ко мне уважение, кто меня учит, одевает, убирает, или лучше сказать, обирает, и без чьего руководства не могу ступить я шагу?

Свергнув иго чуждого языка и воспитания, нужно сказать им: "Как? Мы, варвары, век свой славимся нравами и оружием; а вы, не варвары, ужасами революции своей отняли славу у самого ада. Как? Мы, эсклавы, повинуемся Богом избранной верховной власти; а вы, не эсклавы, после адской вольности, воздвигшей убийственные руки ваши на стариков и младенцев, наконец ползаете, когда палкой принудили вас повиноваться! Как? Мы, непросвещенные, почитаем веру, единственный источник добродетелей, единственную узду страстей, а вы, просвещенные, попрали ее и самое бытие Бога, не по чудесам созданного им мiра, но по определениям Робеспьеровым! Как? Мы, имея коренный, древний, богатый язык, станем предпочитать ему ваше скудное, из разных языков составленное наречие!"

Так должно отвечать, а не думать: "Где нам за вами гоняться! У вас и мужики говорят по-французски! Вы умеете и чепчики делать, и на головы накалывать, и цветы к цветам прибирать. Ради самого Парижа, не отступайте от нас! Будьте всегда нашими учителями, наряжателями, обувателями, потешниками, даже и тогда, когда соотечественники ваши идут нас жечь и губить!"

Если мнение наше о них всегда будет такое, тогда отложим попечение о собственных науках, художествах, ремеслах. Станем припасать золото и платить им за все то, чего сами сделать не умеем. Мы не наживем славы, но зато проживем деньги."

Речь Президента Российской Акакдемии А. С. Шишкова, произнесенной им на торжественном годичном собрании.
Точная дата этого собрания не указывается, но, вероятно, событие произошло в период 1814-1817 гг.

Несмотря на столь отдаленное возникновение, слова эти, самым удивительным образом остаются актуальными...

Мы не наживем славы, но зато проживем деньги

Запись речи Президента Российской Акакдемии А. С. Шишкова, произнесенной им на торжественном годичном собрании

Точная дата этого собрания не указывается, но, вероятно, сиё событие произошло в период 1814-1817 гг. Несмотря на столь отдаленное возникновение, слова эти, самым удивительным образом остаются актуальными и поныне. Замените в тексте упоминания "французский язык" на "английский", а "Париж" на "Нью-Йорк" и... Судите сами.
Взойдем, как хромоногий бес, на высокую башню; снимем кровли с домов и посмотрим, что в них происходит. С чего начать? С воспитания. Есть ли хоть один, кроме самых бедных, в котором бы детей наших воспитывали не французы? Сие обыкновение так возросло и усилилось, что уже надо быть героем, дабы победить предрассудок и не последовать общему течению вещей! Попытайтесь сказать, что языку нашему, наукам, художествам, ремеслам и даже нравам наносит вред принятое по несчастию всеми правило.
Сердитые и безрассудные выцарапают вам глаза. Те, которые помягче и поумнее, станут вам доказывать: "Не пустое ли ты говоришь? Когда же лучше обучаться иностранному языку, как не в самом ребячестве? Дитя играючи научится сперва говорить, потом читать, потом писать, и как французский язык необходимо нужен (заметьте это выражение), напоследок будет писать так складно, как бы родился в Париже". В этой-то самой мысли и заключается владычество его над нами и наше рабство.
Для чего истинное просвещение и разум велят обучаться иностранным языкам? Для того, чтоб приобресть познания. Но тогда все языки нужны. На греческом писали Платоны, Гомеры, Демосфены; на латинском Виргилии, Цицероны, Горации; на итальянском Данты, Петрарки; на английском Мильтоны, Шекспиры.
Для чего ж без этих языков можем мы быть, а французский нам необходимо нужен? Ясно, что мы не о пользе языков думаем: иначе за что нам все другие и даже свой собственный так уничижать пред французским, что их мы едва разумеем, а по-французски, ежели не так на нем говорим, как природные французы, стыдимся на свет показаться?
Стало быть, мы не по разуму, и не для пользы обучаемся ему; что ж это иное, как не рабство?
Скажут: да он потому необходимо нужен, что сделался общим, и во всей Европе употребительным. Я сожалею о Европе, но еще более сожалею о России. Для того-то, может быть, Европа и пьет горькую чашу, что прежде нежели оружием французским, побеждена уже была языком их. Прочитайте переведенную с французского книгу Тайная История нового французского двора: там описывается, как министры их, обедая у принца своего Людвига, рассуждали о способах искоренить Англию. Всеобщее употребление французского языка, говорил один из них, Порталис, служит первым основанием всех связей, которые Франция имеет в Европе. Сделайте, чтоб в Англии также говорили по-французски, как в других краях. Старайтесь, продолжал он, истребить в государстве язык народный, а потом уже и сам народ. Пусть молодые англичане тотчас посланы будут во Францию и обучены одному французскому языку; чтоб они не говорили иначе, как по-французски, дома и в обществе, в семействе и в гостях; чтоб все указы, донесения, решения и договоры писаны были на французском языке - и тогда Англия будет нашею рабою.
Вот рассуждение одного из их государственных мужей, и оно весьма справедливо. Если б Фридрихи вторые не презирали собственного языка своего; ежели б всякая держава сохраняла свою народную гордость, то французская революция была бы только в углу своем страшна. Мнимые их философы не вскружили бы столько голов, французы не шагали бы из царства в царство.
От чего сие, как не от общего языка их разлияния, подчинившего умы наши их умам?
Но оставим другие европейские земли и возвратимся к своему Отечеству. Благодаря святой вере Россия еще не такова.
Однако французский язык предпочитают у нас всем другим, не для почерпания из него познаний, но для того, чтоб на нем болтать. Какие же из того рождаются следствия? Тому, кто грамматику природного своего языка хорошо знает, не много времени потребно обучиться читать на иностранном языке. Напротив, чтоб говорить им как своим природным, нужно от самого младенчества безпрестанно им заниматься. Это воспрепятствует вам знать собственный язык ваш, разумеется, не тот, которому научились вы на улице, но тот, каким в священных храмах проповедуется слово Божие, и какой находим мы в книгах от Нестора до Ломоносова, от Игоревой песни до Державина. Сие отведет вас от многих касающихся до России сведений. Вы, может быть, много лишнего узнаете о французских почтовых домах и о парижских театрах, гуляньях и переулках, но много весьма нужного не будете знать о своем Отечестве. Вы всем этим пожертвуете для чистого произношения французского языка.
Посмотрите: маленький сын ваш, чтоб лучше и скорее научиться, иначе не говорит, как со всеми и везде по-французски: с учителем, с вами, с матушкою, с братцем, с сестрицею, с мадамою, с гостями, дома, на улице, в карете, за столом, во время играния, учения и ложась спать.
Не знаю, на каком языке молится он Богу, может быть, ни на каком. Начав от четырех или пяти лет быть на руках у французов, он приучает язык свой к чистому выговору их речей, слух свой к искусству составления их выражений, и ум свой ко звуку и смыслу их слов. Не думаете ли вы, что привычка, а особливо от самых юных лет начавшаяся, не имеет никакой власти над нашим сердцем, разумом, вкусом и душою?
На десятом году он уже наизусть читает Расиновы и Корнелиевы стихи, но еще ни одного русского писателя не читал, Псалтири, Нестора, Четьи-минеи и в глаза не видал. На тринадцатом году он уже начинает спорить с учителем своим, кто из них наскажет больше приятных слов торговкам модных вещей и актрисам. Между пятнадцатым и осьмнадцатым годом он уже глубокий философ. Рассуждает о просвещении, которое, по мнению его, не в том состоит, чтоб земледелец умел пахать, судья судить, купец торговать, сапожник шить сапоги. Нет, но в том, чтоб все они умели чесаться, одеваться и читать по-французски прозу и стихи. О безсмертии души он никогда не думает, а верит безсмертию тела, потому что здоров и ест против десятерых. Часто судит о нравственных вещах, и больше всего превозносит вольность, которая, по его понятиям, в том состоит, чтоб не считать ничего священным, не повиноваться ничему, кроме страстей своих. На двадцатом или двадцать пятом году он по смерти вашей делается наследником вашего имения.
О, если б вы лет чрез десяток могли встать из гроба и посмотреть на него! Вы бы увидели, что он добываемое из земли с пролиянием пота десятью тысячами рук богатство расточает двум-трем или пяти обманывающим его иностранцам. Вы бы увидели у него огромную библиотеку всякого рода французских книг, украшенную богатыми портретами Гельвециев и Дидеротов.
А ваш и супруги вашей портрет, не прогневайтесь, вынесен на чердак, и приносится только, когда надобно посмеяться, как вы одеты были странно. Вы бы узнали, что он не только на могиле вашей никогда не был, но и в церкви, где вы похоронены, или лучше сказать, ни в какой. Вы бы увидели, что он над бабушкой своею, чуть дышущею, хохочет и говорит ей: Лукерья Федоровна, скажи что-нибудь про старину. Вы бы увидели, что он не способен быть ни воином, ни судьею, ни другом, ни мужем, ни отцом, ни хозяином, ни гостем. Вы бы увидели...
После всего этого утешило бы вас то, что он хорошо, красно и свободно говорит по-французски?
Привычка и господствующее мнение так сильны, в такую берут человека неволю, что он против убеждений разума своего, насильно, как бы магнитом, втягивается в вихрь общего предрассудка.
Помножим тем, что чужеземные наши воспитатели, наставники, приятели, искусники безпрестанными своими изобретениями, хитростями, выдумками все сие в нас питают, поддерживают, подкрепляют.
Между тем, они ведут нас не к славе, но совсем в противную сторону. Мы можем о том, куда они нас ведут, заключить из того, до чего они нас довели.
Славенский древний, коренный, важный, великолепный язык наш, на котором преданы нам нравы, дела и законы наших предков, на котором основана церковная служба, вера и проповедание слова Божиего, сей язык оставлен, презрен. Никто в нем не упражняется, и даже самое духовенство, сильною рукою обычая влекомое, начинает от него уклоняться.
Что ж из этого выходит? Феофановы, Георгиевы проповеди, которым надлежало бы остаться безсмертными, греметь в позднейшем потомстве и быть училищами русского красноречия, подобно, как у греков и римлян были Демосфена и Цицерона слова, -эти проповеди не только не имели многих и богатых изданий, как то в других землях с меньшими их писателями делается. Но и одно издание до тех пор в целости лежало, покуда наконец принуждены были распродать его не книгами, но пудами, по цене бумаги!
Сколько человек в России читают Вольтера, Корнелия, Расина? Миллион или около того. А сколько человек читают Ломоносова, Кантемира, Сумарокова? Первого читают еще человек тысяча-другая, а последних двух вряд и сотню наберешь ли.
Возникнет ли там писатель, где тщательных и долголетних трудов никто не читает? Нет! Там ни в ком не родится мысль предпринять нечто твердое, важное. Там не найдем мы трудолюбивых людей, которые прежде, чем работу свою окончат, тысячу других о том писателей прочитают, лучшее из них почерпнут, и собственный искус свой с их рассуждениями согласят. Будут только показываться временные охотники писать, мелкие сочинения которых не требуют ни упражнений в науках, ни знаний в языке. О них можно стихом Сумарокова сказать, что они
"Когда рождаются, тогда и умирают".
При таких обстоятельствах язык наш все более будет погребаться в забвении, словесность портиться и упадать. Но без языка и словесности могут ли распространяться науки? Может ли быть просвещение? Могут ли процветать даже художества и рукоделия? Нет! Без языка науки невнятны, законы мрачны, художества нелепы, рукоделия грубы, и одним словом: все без вида, без образа, без души. Язык и словесность нужны не для одних наук, законов и художеств. Всякое ремесло, рукоделие и промысл их же светом освещаются, от них заимствуют свое совершенство.
Свой язык упадает, потому что предпочитается ему чужой. С падением языка родного молчит изобретение, не растут ни в каких родах искусства. Между тем чужие народы пользуются этим и не перестают различными средствами отвращать наше внимание от самих себя и обращать его на их хитрости.
Сто лет тому назад начали мы учиться у иностранцев. Что ж, велики ли наши успехи? Какие плоды от них собрали? Может быть, скажут: расширение земель, победы, завоевания! Но этому не они нас обучили. Без природной храбрости и любви к Отечеству нам бы не одержать Полтавскую победу. Нет!
Это не их наставления плоды. В этом они скорее разучить, нежели бы научить нас хотели, если б могли. Я думаю, дорого бы дали они, чтоб у солдат наших была не православная душа, не русское сердце, не медная грудь.
Сто лет не один год. Пора бы уже в такое долгое время и самим нам сделаться искусными. Но между тем воспитывают и всему обучают нас иностранцы. Домы наши, храмы, здания строят они же; одевают и обувают нас, жен наших, сыновей и дочерей они же. Без них не умели бы мы ни занавесок развесить, ни стульев расставить, ни чепчика, ни кафтана, ни сапогов на себя надеть. Детей наших стоять прямо, кланяться, танцевать, верхом ездить, смотреть в лорнет обучают они же. Оркестрами и театрами увеселяют нас они же. По крайней мере, кушанья на кухнях наших готовят нам русские повара? Нет, и то делают они же!
Разве природа одарила иноземцев превосходнейшим умом и способностями? Разве она им мать, а нам мачеха? Кто это подумает! Тот разве, кто не знает русского народа, смекалистого, на все способного.
Где чужой язык употребляется предпочтительнее своего, где чужие книги читаются более, нежели свои, там при безмолвии словесности все вянет и не процветает.
Когда мы на один из двух садов устремим свое внимание, тогда и ум, и слух, и зрение, и вкус прилепляются к нему, от чего другой будет претерпевать. Потерпите, не преставайте насаждать, подчищать, разводить, умножать хорошее, истреблять худое: вы увидите, что он со временем раскинется и будет великолепен.
Народ то же, что сад. Не отвращай взора от его произведений; полюби сперва несовершенство их, предпочти свое чужому, посели в него честолюбие, возроди ревность, возбуди в нем уважение к самому себе. Тогда природное дарование найдет себе пищу, начнет расти, возвышаться, делаться искуснее и наконец достигнет совершенства. Но покуда не возникнет в нас народная гордость, собственные свои достоинства любящая, до тех пор мы будем только смотреть, как делают иностранцы. Свой ум останется бездействен, дух непредприимчив, око непрозорливо, руки неискусны.
Иноземцы часто жалуют нас именами des barbares (варвары), des esclaves (рабы). Они врут, но мы подаем им к тому повод. Может ли тот иметь ко мне уважение, кто меня учит, одевает, убирает, или лучше сказать, обирает, и без чьего руководства не могу ступить я шагу?
Свергнув иго чуждого языка и воспитания, нужно сказать им: "Как? Мы, варвары, век свой славимся нравами и оружием; а вы, не варвары, ужасами революции своей отняли славу у самого ада. Как? Мы, эсклавы, повинуемся Богом избранной верховной власти; а вы, не эсклавы, после адской вольности, воздвигшей убийственные руки ваши на стариков и младенцев, наконец ползаете, когда палкой принудили вас повиноваться! Как? Мы, непросвещенные, почитаем веру, единственный источник добродетелей, единственную узду страстей, а вы, просвещенные, попрали ее и самое бытие Бога, не по чудесам созданного им мiра, но по определениям Робеспьеровым! Как? Мы, имея коренный, древний, богатый язык, станем предпочитать ему ваше скудное, из разных языков составленное наречие!"
Так должно отвечать, а не думать: "Где нам за вами гоняться! У вас и мужики говорят по-французски! Вы умеете и чепчики делать, и на головы накалывать, и цветы к цветам прибирать. Ради самого Парижа, не отступайте от нас! Будьте всегда нашими учителями, наряжателями, обувателями, потешниками, даже и тогда, когда соотечественники ваши идут нас жечь и губить!"
Если мнение наше о них всегда будет такое, тогда отложим попечение о собственных науках, художествах, ремеслах. Станем припасать золото и платить им за все то, чего сами сделать не умеем.
Мы не наживем славы, но зато проживем деньги.

Мои твиты

  • Сб, 14:19: Высшая абстракция https://t.co/hQZveGdEe7
  • Сб, 18:21: Эмбрион мыши с развивающимися нейронами дофамин-эргической системы (желтый) https://t.co/hQWoOnGlzc
  • Сб, 19:22: Анимированная карта показывает потери земли коренных американцев с 1776 по 1930 годы В настоящее время в США проживает не более 5 млн индейцев https://t.co/v7vMiH4xVs
  • Вс, 02:01: Создатель нужен один раз, квалифицированные пользователи нужны веками https://t.co/C92VzIY903
  • Вс, 02:03: Что такое понятийное мышление https://t.co/gRbXHnnEHz
  • Вс, 02:08: Художник-иллюстратор Леонид Владимирский https://t.co/9Ewig1BHGR
  • Вс, 02:11: Мы не утописты https://t.co/78XhxBHoDT
  • Вс, 02:15: Идеология не может базироваться на религии Речь идет о любой религии https://t.co/s7Wpm2g8tU
  • Вс, 02:17: Лестница в Коломенском, ведущая к яблоневому саду Это если по ней вверх А вот вниз эта лестница приведёт прямиком в Волосов овраг Будьте в нём осторожнее, в своё время уже не вернетесь никогда https://t.co/4SSjuyKSea
  • Вс, 02:19: Строительство южного павильона станции метро "Крымская площадь" (нынешняя станция "Парк Культуры") в 1934-1935 годах https://t.co/W4kuReaixl
Collapse )

Василий Верещагин: Как сложилась судьба русского гения, которому французы не дали Нобелевку

Василий Верещагин - выдающийся русский живописец легендарной судьбы и славы, великий путешественник, "отчаянный революционер", борец за мир. «Личность колоссальная, поистине богатырская — сверххудожник, сверхчеловек»,- так отзывался о нем Илья Репин. Авторитет его имени был так велик, что в 1901 году художник был выдвинут на получение Нобелевской премии мира, однако по ряду причин он ее так и не получил.

Василий Васильевич учился и жил в Петербурге, Ташкенте, Мюнхене, Париже, Москве. Весь свой жизненный и творческий путь художник провел в странствиях и в районах боевых действий, находясь за мольбертом по 12-14 часов в сутки. Принимал участие в экспедициях и путешествиях по Кавказу, Туркестану, западному Китаю, Семиречью, Индии и Палестине. Много разъезжал по Европе и России. Побывал на Филиппинских островах и на Кубе, в горах Тянь-Шань, Америке и Японии. «Несмотря на интерес его картинных собраний, сам автор во сто раз интереснее и поучительнее»,- так писал о Верещагине Иван Крамской.

Удивительна судьба этого гениального художника, который был рожден в 1842 году в небогатой семье предводителя дворянства в небольшом городишке Череповец Новгородской губернии. Восьми лет от роду мальчуган поступает в военный Александровский кадетский корпус для малолетних, за ним последовал петербургский морской корпус, который закончил с отличием. И совершенно не из-за интереса к морскому делу и военным предметам, а из-за того, что не мог позволить себе "быть позади других".

Полученные знания иностранных языков в корпусе очень помогли Верещагину в дальнейших его странствиях. А еще с тех лет, связанных с грубой муштрой, жесткой дисциплиной, деспотизмом он стал очень остро воспринимать несправедливость и унижение человека.

Получив в 1860 году звание гардемарина, а вместе с этим широкую возможность карьерного роста в качестве морского офицера, Верещагин резко совершает неожиданный для всех поступок: оставляет морскую службу и поступает в Петербургскую Академию художеств. И это все невзирая на протест близких и на отказ отца помочь сыну материально. Но будущий художник не отступил от своих намерений, надеясь на академическую стипендию, право на которую действительно получил.
Однако проучившись три года и, поняв, что «в Академии занимаются чепухой», в 1863 году он отправляется на Кавказ, где много творчески работал с натуры и создал целую серию картин.

А через год, в результате смерти богатого дядюшки, Верещагин получает наследство и ему предоставляется чудесная возможность продолжить художественное образование в Париже. И уже, мастерски овладев основами масляной живописи и, найдя свой творческий почерк, художник возвращается в петербургскую Академию художеств и оканчивает ее.

Затем начались в жизни живописца одна за одной поездки в центры боевых действий, где был неоднократно ранен. В качестве военного художника он побывал и в Самарканде, где проявил мужество и героизм, за что был награжден орденом Св.Георгия 4-й степени; и в Туркестане, где участвовал в его завоевании.

В те годы он создает целую серию работ, посвященную происходящим событиям в Средней Азии, а так же жизни людей всех прослоек общества.

Живя в Туркестане, художник наблюдал контраст между ярким бытом богатых и нищенским существованием бесправных бедняков.

Величие исторического прошлого интересовало Верещагина в любой стране, где он жил и путешествовал.

Путешествуя по странам, Верещагин с интересом наблюдал за жизнью народов, посещал всевозможные памятники культуры и истории, терпел лишения, подвергал жизнь опасности. Так, живя в Индии, ему не раз приходилось отбиваться от диких зверей, тонуть в реке, замерзать на горных вершинах, переболеть тяжелой тропической малярией.

Но уже к началу русско-турецкой войны 1877 года Верещагин идет добровольцем в армию в качестве адъютанта с правом свободного перемещения по войсковым частям. И снова художник со своим мольбертом окажется на передовой, где получит тяжелое ранение.

На протяжении всего творческого пути Василий Верещагин организовывал персональные выставки в разных странах мира, после чего в прессе много писали о баталисте и о его полотнах: «В его картинах нет ни сверкающих штыков, ни победно шумящих стягов, ни блестящих эскадронов, летящих на батареи... Вся та увлекательная, парадная обстановка, которую человечество придумало для прикрытия отвратительнейшего из своих деяний, незнакома кисти художника, перед вами лишь голая действительность».

Все выставки батальных полотен в Западной Европе, Англии, Америке имели ошеломляющий успех. Но, привезя свои работы на Родину, Верещагин столкнется с непониманием со стороны императора Александра II и его окружения, которые обвинили живописца в антипатриотизме. Несправедливая критика и неоправданные обвинения вызовут у художника такую негативную реакцию, что будучи в нервном потрясении, он сожжет несколько своих картин. А позже напишет: "Больше батальных картин писать не буду - баста! Я слишком близко принимаю к сердцу то, что пишу; выплакиваю (буквально) волос каждого раненого и убитого".

В 1890 году наконец то сбылось стремление живописца вернуться на Родину и поселиться в своем доме на окраине столицы, но долго жить в нем не пришлось.

Снова позвала дорога, и художник отправился в странствие по Северу России. Он с интересом изучал памятники, быт населения, природу, прикладное искусство. С этой поездки он привез немало портретов «незамечательных русских» — лики простых людей из народа.

Этому уникальному художнику были подвластны и портретный жанр, и пейзажи, историческая и бытовая тематика.

А на рубеже 19-20 столетия прогрессивно настроенные деятели мировой культуры выдвинули кандидатуру Василия Верещагина на соискание Нобелевской премии мира. Но после того как в 1900 году полотна художника о войне России с Наполеоном в 1812 году не были допущены на Всемирную выставку в Париже, премию баталисту не дали. Правительство Франции посчитало, что эти произведения являются оскорблением национальной гордости французов.

И когда начнется русско-японская война Верещагин снова окажется в действующем флоте и погибнет 31 марта 1904 года на флагманском броненосце "Петропавловск", подорвавшемся на японской мине. В момент гибели броненосца чудом оставшийся в живых офицер видел Василия Васильевича, работающего над очередным этюдом.

Интерес к верещагинской живописи в мировом обществе был невероятно высок. О нем говорили буквально везде. "Все его выставки сопровождались жаркими спорами",- из воспоминаний Бенуа,-"... за каждым званным обедом, в каждой гостиной и даже в таких домах, где ни до, ни после никогда о живописи не говорилось ни слова. "Верещагин - шарлатан и шут гороховый", - решительно утверждали противники; "Верещагин - гений, каких еще не было в искусстве".

Collapse )

О ЗАУМИ

Теперь принято различать патриота (без кавычек) и «патриота» (в кавычках). Точно так же приходится различать слово (без кавычек) и «слово» (в кавычках). А между тем глашатаи «нового слова» спутали эти две различные вещи и выдают «слово» за слово.

В «поэтических произведениях» нынешних «баячей» (кажется, так изволят себя именовать эти господа) находим «слова» и сочетания «слов» (долженствующие что-то сказать и вызвать какое-то настроение) вроде следующих:

«Сарча, кроча буга на вихроль опохромел пяти конепыт проездоал вза исренькурой смелуб вашуб выньку же рогуловарыи спар в том еже спинобрюхинкому бурл се вотарн сумре на ванишест сон чирно куп вспадина».

«И сонеж и соннеж и всатый замыслом и всокий господин читака, чтой читок чтоище…»

… «Сумнотучей и груститстелей
Зовет рыданственный желел».

Сочинение подобных «слов» я объясняю себе прежде всего беспросветным сумбуром и смешением понятий и по части языка, и по части искусства, сумбуром, насажденным в головах и школьным обучением языку, и безобразиями современной жизни.

Кроме того, на этом сочинительстве отражается повальное стремление к самоубийству в той или иной форме. Если не убивают самих себя как живые существа, то, по крайней мере, издеваются над своим родным языком и стараются разрушить его всесторонне. Мстят языку за безобразие и ужасы жизни.

Наконец, некоторых толкает на этот путь желание чем-нибудь отличиться, заменяя убожество мысли и отсутствие настоящего творческого таланта легким и ничего не стоящим сочинительством новых «слов».

В моем «Сборнике задач по введению в языковедение по преимуществу применительно к русскому языку» (Петербург, 1912) … можно найти «слова», вроде облюбованных «будетлянами» (тоже хорошее «слово»): «пермисат, мыргамать… пуркалбан… куртудбас… вырдугут, выкороть… водокорак, пуриклака».

Но эти «заумные слова» приводятся мною в опровержение ходячего мнения, что «слова состоят из звуков», точнее, из букв.

Ведь этих красующихся на бумаге или же на доске «русских слов» мы даже прочесть не в состоянии … если эти слова состоят более, чем из одного слога. И это потому, что в русских многосложных словах ударение может сопровождать любой слог, а произнесение с ударением возможно только при «понимании» слова.

… Есть люди, обладающие способностью произносить целые ряды «заумных слов». Я сам принадлежу к этим людям. Я могу в течение нескольких часов извергать из себя, с разнообразной интонацией, произносимые целые, производящие впечатление каких-то стихов, какого-то рассказа или какого-то изложения. Вот пример:

… Караменота селулабиха
Кеременута шёвелесула
тиутамкунита чорчорпелита
и т. д. и т. д., без конца.

Это можно произносить то громко, то шепотом, то с воодушевлением, то совершенно спокойно, то в просто повествовательном, то в вопросительном тоне, и т. п., и каждый раз производить другое впечатление и вызвать другое настроение.

Но разве это слова? Разве это живая речь человеческая? Нет, это просто исходящие из человеческого рта звуковые экскреции или извержения, по своей словесной ценности стоящие ниже восковых фигур, намекающих все-таки на живых людей.

Из человеческого тела могут исходить разные звуки и разные звукосочетания. Но если они выходят даже изо рта человеческого, и если они даже совпадают со звуками и звукосочетаниями речи человеческой, они могут составлять слова и словосочетания только при непременном условии, что эти слова и словосочетания ассоциируются или сцепляются в человеческой психике с представлениями известного значения и подходят тоже под известные свойственные языку морфологические, строительные типы.

Некоторые «будетляне» гордятся тем, что они упразднили знаки препинания, упразднили правописание, упразднили слова в их общепринятом значении, упразднили смысл речи человеческой. Пусть гордятся, но мы им завидовать не станем.

Раньше мы слыхали россказни о «самодержавном народе». Теперь их сменили лозунги «самодержавного искусства», не стесняющегося ничем и разрушающего все, что попадет под руку. Своеобразное понимание «самодержавия», или, скорее, его смехотворной травестиции!

И. А. Бодуэн де Куртенэ, «Слово и “слово”», 1914

никаких горизонтов событий нет

— Здравствуйте, девушка, познакомимся, пообщаемся-прогуляемся?
— Здравствуйте. Ну, если ответите на три моих вопроса, идет?
— Да легко, спрашивайте!
— Что такое экстерриториальность? Кто такие малые голландцы? Что такое горизонт событий?
— Че? Типа, тест на интеллект, прикинь, Серый! Короче, первое — дипломатический термин, что-то вроде дипломатической неприкосновенности , но не для лиц, а для территорий , объектов разных, машин, формально, например, автомобиль посла считается территрией другого государства, ну, там, досматривать нельзя ,проникать и прочее. То же со зданием посольства, типа того. Малые голландцы —это семнадцатый век, пейзажики, портреты на темном фоне, реализм, естественно. Малые — ну , типа, на фоне Рембрандов всяких они бледновато выглядят, но вообще на уровне.

— Димон, ну они для квадрата рисовали, чтоб дыру в обоях заделывать, утилитарное искусство. Чисто деловые заказывали, ширпотреб всякий, ботва в общем, вот и "малые".

— Ты не попутал ничего? Ты, бля, изобрази сначала хоть стакан, потом про утилитарное искусство перетрем. Погнал, братан, в натуре ты.

— Слыш, ты обострить решил что-ли? Ты не обостряй...

— Извините, я...

— Ой, девушка, извиняемся, извиняемся, это, да, ну вот, гравитационный радиус, ну я не в теме за астрофизику особенно там, можно я счас один звоночек сделаю Сиплому, кой-чего уточню? Что вы смеетесь, ну я представление имею, не совсем темный, ну типа термин уточнить, а то сформулирую не так, а с меня потом ваши старшие спросят?

— ...

— Але, Сиплый! А кто это? Марь Семенна здрассте, а Олежа дома? Спит? Ой, а сильно спит? Ага, понял, только лег. Не шумел? Марь Семенна, такой вопрос, вы извините, я Сиплого, извините, хотел Олега спросить, может вы знаете? Ага, вы там не слыхали случайно, по излучению Хокинга никак теоретически/экспериментально, пока нет подтверждений? Ага, ага, я-я-ясненько, ну ладно спасибо. А? Да мы только пиво, Марь Семенна, вы же нас знаете. Не-е, не будем!

— В общем, горизонт событий — это офигенно сложно, если в общем рассказывать, врать не буду, ну чисто для сколлапсировавшего объекта — гравитация настолько сильная на конкретном, типа, расстоянии, что никакая информация от объекта на волю уже не поступает, все в него валится, из него — ничего. Кванты света и прочяя электромагнитноволновая шняга — не излучается.

— Пожизняк , особый режим , бля . И только к воротам подошел — ВОХРА выбегает и беспредельно затаскивет на нары и все, до конца там паришься.

— Типа да, как Серый говорит. Вот, ворота и запретка — это и есть горизонт событий, и не писем наружу, ни газет — все кум под себя подмял. Но, есть такая штука — излучение Хокинга, ну это все словеса без обосновы . За запреткой, типа из ничего, из вакуума внутри зоны вдруг рождаются пара — "мент-пацан", но из-за туннельного эффекта , типа пацан за забор попадает на свободный воздух, а мент в зоне остается, ха-ха. Квантовая лабуда эта, не верю я в нее до конца. Осознать трудно. Но если правда это, да и по всем законам — не бывает беспросветки, воля всегда светит пацану — то никаких горизонтов событий нет физически, коллапсар излучает все же доляну малую. Ну вот, типа все. Ну я слабо секу в теме, я обозначил сразу.

— Меня Лена зовут. А вас, Дмитрий и Сергей? Это "Жигулевское" у вас? Можно я глотну? (с)