Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

АВТОРСКОЕ ПРАВО И АВТОРСКАЯ ОБЯЗАННОСТЬ, ИЛИ ДОЛГ (Фёдоров Н.Ф.)

Наша самодержавная власть, в видах народного просвещения, сочла своим долгом обложить писателей налогом в двенадцать экземпляров. И этот налог не считается у нас тяжелым, несмотря на то, что значительно превышает такие же налоги других государств, государств конституционных, и особенно республиканской Франции, где избранники народа, в видах народного просвещения, сочли возможным обложить своих писателей только двумя экземплярами, да и это считается уже тяжелым налогом, так что — по свидетельству людей компетентных — увеличение налога еще на один экземпляр ни в каком случае не прошло бы в палатах, в среде которых — значительное число писателей. А наш, можно сказать, беспримерный налог ни в ком из писателей не возбуждает ни жалоб, ни неудовольствия, и можно надеяться получить достаточное количество экземпляров для составления публичных библиотек не в столицах только, но и во многих губернских городах, если к обязательному будет присоединен и добровольный налог. Присоединение к обязательному добровольного налога было бы наилучшим показателем — насколько писатели искренни в своем стремлении к просвещению. Присоединение добровольного налога — необходимое при всяком обязательном налоге — особенно важно в данном случае, в отношении писателей, т. е. людей, которые больше чем кто-либо понимают значение просвещения, — и позволительно думать, что при установлении такого налога количество экземпляров, которые будут добровольно доставляемы писателями, устранит необходимость обязательного, принудительного налога, ибо в принуждении нуждаются умственно несовершеннолетние, несознающие своего долга.

Нет никакого сомнения, что только из глубокого уважения, можно сказать — благоговения, которым пользуются у нас иностранцы вообще и иностранные писатели в особенности, родилась мысль о книжном обмене с Франциею; и при этом было принято во внимание и количественное превосходство французской литературы, — почему, предлагая Франции получать от нас все выходящее, от французов желали получать произведения только ученой литературы, которые и во Франции расходятся в небольшом количестве экземпляров. Если русские писатели способны без ропота жертвовать по 12-ти экземпляров, то что же нужно было ожидать от писателей иностранных вообще, которые к тому же и доход от своих произведений получают гораздо больший, чем писатели русские? Что можно было ожидать особенно от писателей Франции, стоящей во главе просвещенных наций?.. Но, к глубочайшему нашему удивлению, французы встретили наше предложение об обмене сухо и холодно и даже не обратили почти на него внимания, несмотря на то, что предложение было сделано как раз в то время (в 1891 году), когда Франция изыскивала, по-видимому, все способы, какими могла бы выразить свое расположение к России… И в это же именно время со стороны Франции последовало другое предложение, которое, забывая интересы просвещения, имело в виду выгоды только писателей: со стороны Франции предлагалось — воспрещение переводов без согласия авторов, т. е. требовалась плата за переводы. И удивительное дело — наши писатели, которых мы ставили, конечно, гораздо ниже иностранных, оказались глухи к этому голосу из Франции, глухи, следовательно, к своим личным интересам. И таким образом обнаружилось, что нашим писателям недостает сознания их авторского права, а французским писателям необходимо было показать авторские обязанности, долг автора. При этом по вопросу об авторских правах оказалась целая обширная и богатая литература, по вопросу же об авторской обязанности никакой специальной литературы, как известно, нет.

Научить нас авторскому праву, так мало понимаемому в России, взялся первый писатель Франции Эмиль Золя. Знаменитый романист, которого достоинство и оригинальность заключаются именно в верном воспроизведении действительности, в открытом письме к русской печати уверяет, что «французский книжный рынок наводнен русскими романами, не только великих, но даже очень скромных авторов». Этим он хочет, конечно, указать на усиливающуюся потребность во Франции в русских романах. И мы верим, конечно, и не можем не верить, что Золя и в этом своем произведении — открытом письме к русской печати, — как и во всех своих романах, остается верен действительности. Но именно потому-то, как мы думаем, Россия, еще так недавно выражавшая свою дружбу французскому народу, и не может воспользоваться своим выгодным положением на книжном рынке и требовать платы за переводы: нужно обладать чудовищным корыстолюбием, чтоб воспользоваться таким великодушием писателя, предлагающего, при таких невыгодных условиях для себя и для Франции и при таких чрезмерных выгодах для нас, заключить конвенцию, чтобы оградить нашу литературу от грабежа, которому она подвергается в его отечестве.

Письмо Золя мы считаем началом нового романа под названием «Литературная конвенция, или что такое литература в действительности с позитивной, реальной точки зрения (единственно, конечно, истинной), и что такое сам литератор или книжник XIX века». Такое произведение могло бы служить завершением всей литературной деятельности Золя, потому что предметом этого произведения был бы он сам. Выводы из этого романа перейдут затем в курсы литературы, войдут в учебники для высших, средних и низших учебных заведений, и в учебнике уже XX века, быть может, будут читать следующее определение, или ответ на вопрос, что такое литература? — Литература есть средство наживать деньги. Что может быть вернее, действительнее, реалистичнее определения литературы средством для наживы одного сословия на счет других, которые для этого должны быть сделаны грамотными, а потому и самое просвещение, и распространение школ будет средством усиления сбыта книжного товара. За таким определением литературы должен следовать разбор условий распродажи литературных произведений, в видах выяснения причин, усиливающих сбыт их, т. е. будет следовать определение тех свойств, которыми должно обладать литературное произведение, чтобы доставить своему автору наибольший доход. При признании авторского права школы будут открывать возможность новой эксплуатации народа книжками, вообще — обязательное образование будет лишь новым налогом на весь народ в пользу книжников; народ будет принимать участие в литературе только деньгами, а не умом, не душою; он останется при физическом лишь труде и умственном развлечении, которое дается популяризацией наук, ученые же останутся при одном умственном труде. При признании авторского права народ не будет привлечен к участию в самом знании, как это было бы при осуществлении мысли Каразина, предполагавшего обучение в школах соединить с наблюдением метеорических и других явлений, дабы научные выводы делались из наблюдений, не кое-где, кое-когда, кое-кем произведенных, а из наблюдений всеобщих и повсеместных, производимых всеми, везде и всегда (см. статью «О памятнике Каразину» — в «Науке и Жизни» 1894 г. № 15-16), ученые же — при признании авторского права — не будут привлечены к труду народа в деле обеспечения средств существования путем регуляции метеорических явлений, как об этом говорилось в той же статье «О памятнике Каразину».

При существовании права литературной собственности, допускающего торговлю произведениями мысли, эти произведения не заслуживают уже названия творений, а должны называться просто товаром и должны быть уравнены во всем с произведениями ремесел, а самые производители этих товаров должны быть подчинены общему со всеми ремесленниками управлению, т. е. ремесленной управе. Впрочем, такое уравнение людей невинных, как ремесленники, с литераторами, т. е. с людьми, которые не могут быть названы невинными, было бы несправедливо; это было бы такою же величайшею неправдою, как собственность назвать кражею, так как кража есть преступление; а между тем разве могут быть названы преступниками увлекающиеся такими игрушками, как красивые наряды, мебель, экипажи и т. п.? Не указывает ли увлечение всем этим на детский возраст увлекающихся? Если разбогатевший ремесленник или банкир приобретет себе, например, стол в 10 тысяч или в 100 тысяч франков, окружит себя фантастическою роскошью, то у кого же повернется язык осудить этих взрослых детей, предающихся таким невинным занятиям? При отсутствии цели и смысла жизни мудрено, конечно, обвинить и Золя за то, что свой словесный товар он меняет на такие же игрушки, как и разбогатевший ремесленник, — но, во всяком случае, между ремесленниками и литераторами есть разница, и разница эта не в пользу писателей. Ремесленники, купцы, как мытари, открыто признают, что нажива составляет цель их занятий; а литераторы, как фарисеи, не обладают такой откровенностью… Право авторское основывается на приравнении произведений ума и души к произведениям рук, к произведениям ремесленным, которые подлежат свободной торговле, имеют меновую, рыночную ценность, — основывается, следовательно, на отрицании в слове священного значения и на признании нравственности только знанием, ни к чему не обязывающим.

Такой реалистический взгляд на литературное произведение как на средство наживы может не ограничиться тем, что есть в настоящее время, — действительностью, нажива может быть возведена в идеал; такой идеал и представлен в нижеследующей статье «Плата за цитаты, или великая будущность литературной собственности, литературного товара и авторского права». Идеал наживы состоит в том, чтобы ни одного слова нельзя было заимствовать бесплатно; в этом же заключается идеал и литературной собственности, и авторского права, а вместе с тем — это будет полным отрицанием авторского долга, или обязанности, с чем связана утрата смысла и цели жизни, так что вся деятельность человеческая становится бесцельным трудом, который Золя и рекомендует молодежи в известной своей речи, и потому самое даже «Не-делание», когда оно противопоставляется бесцельному труду, получает некоторое значение, — до тех, конечно, пор, пока нет общего у всех дела… Мы потому и осуждаем литературную алчность, что и России, как мы твердо в том уверены, предстоит сказать свое слово; и когда оно, это слово, будет сказано, Россия и тогда не отречется от осуждения этой алчности. В чем бы ни заключалось это слово, если бы оно было даже одним лишь указанием на дело, было бы призывом лишь к труду, проектом дела, — то и в таком случае оно составит обширную литературу в истинном смысле — литературу как выражение истины и блага, — а такая литература и не может быть предметом корысти. Плата за мысли и слова могла родиться только после полной утраты понимания смысла и значения языка и словесности, которые в начале могли быть лишь выражением родственной взаимности, чем они должны и вновь сделаться, и тогда литература достигнет своей высшей ступени, верха совершенства. Плата за слова есть следствие взаимного отчуждения и враждебности… В сущности, нет человека несчастнее литератора, осужденного необходимостью продавать произведения своей мысли, своего воображения — души. Словесность начинается первым словом детей, сынов — тятя, мама и проч., — которые, как известно, во всех языках остались сходными. Продолжением словесности служит последний завет умирающих отцов, исполнение которого — т. е. поминовение, воспроизведение жизни отцов, — и есть высшее выражение словесности. Таковою литература и была бы при правильном ходе. Но забвение сынами отцов, забвение завещания — вызвало литературу блудных сынов (бродяг, не помнящих родства) как выражение вражды сословной, международной; только такая литература и могла стать предметом собственности, торга. Возвращение блудных сынов к отцам, уничтожая вражду между братьями, создаст литературу, или слово сынов об отцах — слово, переходящее в дело, которое не может подлежать торгу. Время блудных сынов есть эпоха утраты смысла и цели, выделение ученых и литераторов в особую касту, сословие, класс. Пока существует разделение на ученых и неученых, до тех пор неизбежна будет эта безнравственная торговля, — и литература все более и более будет превращаться в промышленность, доставляющую развлечение, не составляющую, следовательно, необходимости, и народ будет видеть в ней лишь скоморошество.

Cтремление избежать цепочки родительных падежей

Когда читаешь в «Высокой болезни» у Б. Л. Пастернака:
«Орлы двуглавые в вуали,
/ Вагоны Пульмана во мгле
/ Часами во поле стояли
/ И мартом пахло на земле»,
то не сразу понимаешь, что «вагоны Пульмана» — это «пульмановские вагоны», то есть вагоны, сконструированные американским инженером и промышленником Джорджем Пульманом для комфортных поездок

Дистрибуция сочетаний вида «относительное прилагательное, образованное от имени собственного А(PrN) + существительное N» и сочетаний вида «существительное N + имя собственное в родительном падеже PrNgen, являющееся основой относительного прилагательного А» представляет собой интересное и, кажется, не описанное в справочной литературе явление

  1. Употребление NPrNgen(A) вместо А(PrN)N в тех случаях, когда А(PrN)N терминологизировалось, возможно только в особых условиях, например в поэтической речи (таков процитированный пример из Пастернака)

Никому не придет в голову говорить об «аппарате Рентгена» в бытовой или официально-деловой коммуникации. Заметим, что закрепляться в терминологическом значении может и другой член пары, например: «метод Эйлера», но не ??«эйлеровский метод»

  1. Когда N является термином родства, предпочтительно (если не единственно возможно) употребление NPrNgen(A), а не А(PrN)N

Сравните:
«жена Пушкина» — ??
«пушкинская жена»;
«бабушка Лермонтова» — ??
«лермонтовская бабушка»
На притяжательные прилагательные это ограничение не распространяется: «сестра Маши» — «Машина сестра»; «брат Пети» — «Петин брат»

Collapse )

У художественной литературы есть два назначения:

Если у вас есть друзья-математики, которые спрашивают вас, зачем читать художественную литературу, дайте им этот текст. Если у вас есть друзья, которые убеждают вас, что скоро все книги станут электронными, дайте им этот текст. Если вы с теплотой (или наоборот с ужасом) вспоминаете походы в библиотеку, прочитайте этот текст. Если у вас подрастают дети, прочитайте с ними этот текст, а если вы только задумываетесь о том, что и как читать с детьми, тем более прочитайте этот текст.

Людям важно объяснять, на чьей они стороне. Своего рода декларация интересов.

Итак, я собираюсь поговорить с вами о чтении и о том, что чтение художественной литературы и чтение для удовольствия является одной из самых важных вещей в жизни человека.

И я очевидно очень сильно пристрастен, ведь я писатель, автор художественных текстов. Я пишу и для детей, и для взрослых. Уже около 30 лет я зарабатываю себе на жизнь с помощью слов, по большей части создавая вещи и записывая их. Несомненно я заинтересован, чтобы люди читали, чтобы люди читали художественную литературу, чтобы библиотеки и библиотекари существовали и способствовали любви к чтению и существованию мест, где можно читать. Так что я пристрастен как писатель. Но я гораздо больше пристрастен как читатель.

Однажды я был в Нью-Йорке и услышал разговор о строительстве частных тюрем – это стремительно развивающаяся индустрия в Америке. Тюремная индустрия должна планировать свой будущий рост – сколько камер им понадобится? Каково будет количество заключенных через 15 лет? И они обнаружили, что могут предсказать все это очень легко, используя простейший алгоритм, основанный на опросах, какой процент 10 и 11-летних не может читать. И, конечно, не может читать для своего удовольствия.

В этом нет прямой зависимости, нельзя сказать, что в образованном обществе нет преступности. Но взаимосвязь между факторами видна. Я думаю, что самые простые из этих связей происходят из очевидного:

Грамотные люди читают художественную литературу

У художественной литературы есть два назначения:

Collapse )

«Дети! Какое блаженство получать пенсию!»

Из записной книжки старого педагога

Антон Чехов

«Рассуждают: семья должна идти рука об руку со школой
Да, но только в том случае, если семья благородная, а не купеческая или мещанская, ибо сближение с низшими может отдалить школу от совершенства
Впрочем, из человеколюбия не следует иногда лишать купцов и богатых мещан удовольствия — например, приглашать педагогов на пироги
«При словах „предложение“ и „союз“ ученицы скромно потупляют глаза и краснеют, а при словах „прилагательное“ и „придаточное“ ученики с надеждою взирают на будущее»

«Так как в русском языке почти уже не употребляются фита, ижица и звательный падеж, то, рассуждая по справедливости, следовало бы убавить жалованье учителям русского языка, ибо с уменьшением букв и падежей уменьшилась и их работа»

«Наши педагоги убеждают своих учеников не тратить времени на чтение романов и газет, так как это мешает сосредоточению и развлекает
К тому же романы и газеты бесполезны
Но как ученики могут поверить своим руководителям, если последние сами отдают много времени газетам и журналам?
Врачу, исцелися сам!
Что касается меня, то в этом отношении я совершенно чист: вот уже 30 лет, как я не прочел ни одной книги и газеты»

«Преподавая ученикам науки, следует преимущественнейше наблюдать за тем, чтобы ученики непременно отдавали свои книги в переплет, ибо корешком можно ударить по лбу лишь в том случае, если книга переплетена»

«Дети! Какое блаженство получать пенсию!»

"Это просто УшацЪ какой–то!"

Молодой еврейский юноша Михаил Лазаревич Ушац в 40–х годах XX века поступил в Московский архитектурный институт
Впоследствии он стал советским карикатуристом и работал в журнале "Крокодил"
Но в первый год обучения в МАрхИ он запомнился сокурсникам одной привычкой: Миша подписывал свои личные (и не только) вещи

Однажды на кафедре рисунка, где студенты должны были рисовать с натуры позирующую модель, шла подготовка к занятию и дежурные расставляли мольберты
Хорошие места для мольбертов всегда стремятся занять те, кто приходят в класс первыми, а опоздавшим достаются самые неудачные ракурсы
Проходивший по коридору Ушац заметил, что мольберты уже выставлены, зашел в класс, выбрал самый удачный и написал на нем свою фамилию
Староста курса, пришедший на следующий день первым, увидел эту надпись, все понял, но не стал ее стирать

Вместо этого он подписал все остальные мольберты: "Ушац… Ушац… Ушац…"

Студенты шутку старосты заценили
И понеслось…

На форзацах книг в студенческой библиотеке рядом с именами авторов начала через запятую появляться фамилия Ушац; парты и стулья в аудиториях тоже постепенно почти все стали принадлежать Ушацу; унитазы, в том числе в женских туалетах, также оказались подписаны; а девушки–студентки приносили в институт красные нитки и в перерывах между парами вышивали "Ушац" на оконных шторах и тряпках, которыми стирали мел с ученических досок
Гипсовые головы, кульманы, планшеты, шкафы, кафедры, словом весь доступный институтский инвентарь получил клеймо: "Ушац"

И тогда мем вышел за пределы института

Он стал постепенно появляться на архитектурных памятниках
Сначала в СССР, а потом и за рубежом

Проник в литературу, кино и даже мультфильмы
А в профессиональном сленге архитекторов появилась присказка: "Это просто УшацЪ какой–то!"

У Данелии "Ушац" появлялся и ранее — он нацарапан на стенах в двух эпизодах фильма "Не горюй" (позже и в "Мимино" и "Осеннем марафоне")
Помимо этого надпись "Ushatc" можно увидеть в экранизации романа Марка Твена "Приключения Гекльберри Финна" 1972 года "Совсем пропащий", а в мультфильме "Незнайка на луне" 1997 года на стене ресторана за лопающим кашу Пончиком написано "Ушац жив!"

Мои твиты

Collapse )

В 1980-х невероятным казалось предположение, что компьютер будет играть в шахматы лучше человека

Однако лет через пятнадцать-двадцать это стало реальностью

Похожие коллизии наблюдаем иногда в языкознании

Выдающиеся умы и трудолюбцы прошлого без всяких компьютеров определяли время первого появления слова в языке — только на основе собственного огромного читательского опыта

Можем ли мы «обыграть» их сейчас — когда задача поиска слов в текстах прошлого частично автоматизирована?
Ведь всякий раз возникает искушение поправить великих — благо это делается в течение считанных минут

Так, В. В. Виноградов когда-то установил, что слово «небосклон» является плодом индивидуального языкового творчества и «пущено в литературный оборот» забытым ныне писателем и переводчиком греческих классиков И. И. Мартыновым, который употребил этот неологизм в стихотворении «К бардам», напечатанном в журнале «Санкт-Петербургский Меркурий» в 1793 году

Новое слово удостоилось специального комплиментарного примечания издателей, и вскоре его стали употреблять И. А. Крылов, Г. Р. Державин, а затем и все остальные — сначала в значении 'горизонт', а потом и 'небо'

Проверим по Национальному корпусу русского языка, нет ли случаев более раннего употребления слова «небосклон»
И надо же — обнаруживаем сразу два нужных в словоупотребления: у В. В. Капниста в стихотворении, датированном в НКРЯ первой половиной 1780-х гг., и у Г. Р. Державина в стихотворении 1793 года (год тот же, что и у Мартынова, так что первенство еще предстоит определить)

Вот так вот, Виктор Владимирович!
Ощутили преимущества технического прогресса?
Что-то вы упустили, просмотрели и ошиблись, а мы теперь скромно вас поправим

Но Виктор Владимирович с того света наносит ответный удар
При ближайшем рассмотрении, а именно при обращении к научным изданиям указанных текстов Капниста и Державина, выясняется, что обе даты, выставленные в НКРЯ, ошибочны
Стихотворение Державина «Венец бессмертия», где есть «небосклон», написано скорее всего в 1798 году, а автограф стихотворения Капниста «Подражание горациевой оде» с этим словом обнаруживается на бумаге с водяными знаками 1803 года, так что оно никак не могло быть написано ранее этой даты

Откуда взялись эти грубые ошибки в НКРЯ, неизвестно, но Виноградов нас с компьютером переиграл

Тоскливо ощущая беспомощность техники перед силой человеческого прозрения, посмотрим еще на всякий случай в «Гугл-букс» — когда-то грандиозном по замыслу, но, кажется, захиревшем ресурсе

И чудо: компьютер выдаст нам пдф-экземпляры трех переведенных с французского книг, изданных в 1787, 1788, 1789 годах, где переводчики (Михаил Попов, Михаил Апухтин, Александра Козлова) употребили слово «небосклон»
И снова кажется, что Виноградов побежден

И опять разочарование: во всех случаях новопридуманным словом «небосклон» переводчики передают французское climat, то есть оно значит у них не 'горизонт' или 'небосвод', а 'климат'

Но все же важным дополнением к заключениям Виноградова эти случаи, конечно, должны быть

Вот что, Виктор Владимирович, — давайте пока согласимся на ничью

СТУШЕВЫВАЯ «СТУШЕВАТЬСЯ»

«В литературе нашей есть одно слово: "стушеваться", всеми употребляемое, хоть и не вчера родившееся, но довольно недавнее, не более трех десятков лет существующее; при Пушкине оно совсем не было известно и не употреблялось никем
Теперь же его можно найти у литераторов, у беллетристов, во всех смыслах, с самого шутливого и до серьезнейшего, но можно найти и в научных трактатах, в диссертациях, в философских книгах; мало того, можно найти в деловых департаментских бумагах, в рапортах, в отчетах, в приказах даже; всем оно известно, все его понимают, все употребляют
И однако, во всей России есть один только человек, который знает точное происхождение этого слова, время его изобретения и появления в литературе
Этот человек — я, потому что ввел и употребил это слово в литературе в первый раз — я
Появилось это слово в печати, в первый раз, 1 января 1846 года в "Отечественных записках" в повести моей "Двойник, приключения господина Голядкина"», — писал Ф. М. Достоевский в «Дневнике писателя» в 1877 году

Свидетельство это толкуется, кажется, всеми, в том числе словарями русского языка, в том смысле, что глагол «стушеваться» есть авторский неологизм Достоевского
Между тем для этого нет никаких оснований
Чуть ниже в той же статье сам Достоевский упоминает, что словечко было в ходу у курсантов Главного инженерного училища, в котором он получал образование в 1838–1843 годах

Более того, мы достоверно — благодаря Национальному корпусу русского языка — знаем, что как минимум за 20 лет до этого «стушеваться» в том же значении употреблял Александр Васильевич Никитенко, известный историк литературы и цензор: «Но я знаю его, знаю, что он честолюбив, а честолюбие, сопровождаемое успехом, с каждым шагом вперед умаляет в глазах честолюбца предметы, остающиеся у него позади, и так до тех пор, пока они совсем стушуются, и он уже не видит больше ничего, кроме самого себя» («Дневник», 1826)
Достоевский, разумеется, не обязан был быть в курсе этого, поскольку искать слова в Национальном корпусе не умел, а никитенковский «Дневник» начал публиковаться лишь с 1889 года; однако сам по себе такой факт — сильное свидетельство в пользу того, что глагол «стушеваться» не был жаргонным словечком чертежников, а имел гораздо более широкое распространение в разговорной речи первой половины XIX века

Даже в том, что касается собственно введения «стушеваться» в литературу и его последующей популяризации, заслуга Достоевского представляется не вполне очевидной
Сам писатель обрисовывает дело так: опубликовав в 1846 году «Двойника», он через три года был осужден в каторгу, а выйдя в 1854 году из острога в Сибири, обнаружил свое слово повсеместно в печатных изданиях
Google Books Ngram Viewer демонстрирует нам иную картину: резкий рост популярности «стушеваться» начинается в 1860-е годы и, уж конечно, он никак не может быть связан с раздавленной критикой и забытой всеми почти сразу же после выхода ученической повестью Достоевского
Кажется, с гораздо бОльшим основанием можно отдать эти лавры А. Ф. Писемскому, который дважды употребил «стушеваться» в своем романе «Тысяча душ», опубликованном в «Отечественных записках» в 1858 году и вызвавшем широчайший общественный резонанс

Двадцатка самых популярных русских писателей 1913 года

Двадцатка самых популярных русских писателей 1913 года на основании материалов отчета библиотеки Сибирской железной дороги в Томске

В скобках — количество томов, выданных за год.

  1. Лев Толстой (1689);
  2. Александр Амфитеатров (1086) — автор множества длинных, нудных, простых по мысли романов из современной отечественной жизни; забыт;
  3. Анастасия Вербицкая (1015) — женщина, писавшая для женщин; автор романов о сильных, решительных женщинах, пробившихся в люди благодаря своим личностным достоинствам; полностью забыта;
  4. Василий Немирович–Данченко (911) — автор книг про путешествия и военных романов; полностью забыт;
  5. Достоевский (902);
  6. Чехов (829);
  7. Иван Мясницкий (Барышев) (790), автор юмористических рассказов; полностью забыт;
  8. Игнатий Потапенко (776) — забытый автор великого количества больших, старомодных, простецких романов; забыт без следа;
  9. Генрих Сенкевич (753) — редкий случай, польский писатель, активно читаемый в то время на русском; разнообразные романы, преимущественно исторические; в России его сейчас читают совсем мало;
  10. Всеволод Соловьев (731) — автор разнообразнейших исторических романов; полностью забыт, а его брата Владимира, философа, помнят;
  11. Евгений Салиас (696) — автор исторических романов, почти все из отечественной истории 17–18 века; полностью забыт;
  12. Мамин–Сибиряк (670) — читаем ныне совсем мало, но кое–кто его пока помнит;
Collapse )

Наедине с осенью

С течением времени, обычно с приближением зрелого возраста, у большинства писателей развивается резкая взыскательность к слову и неприязнь к многословию
Простота и ясность языка становятся великими законами подлинной прозы

Эти качества прозы в первую очередь определяют влияние прозы на сознание читателя

Этим и объясняется тот короткий, предельно сжатый жанр, который начинает господствовать в поздней прозе писателей, в частности и в моей прозе
В этом легко убедиться, ознакомившись с этой книгой статей и очерков

I

Поэзия прозы

У нас почти нет книг о работе писателей. Эта удивительная область человеческой деятельности никем по существу не изучена.

Сами писатели говорят о своей работе неохотно. Не только потому, что присущее писателю образное мышление плохо уживается с теоретическими выкладками, что трудно «проверить алгеброй гармонию», но еще и потому, что писатели, возможно, боятся попасть в положение сороконожки из старой басни. Сороконожка однажды задумалась над тем, в какой последовательности должна она двигать каждой из сорока ног, ничего не придумала, а бегать разучилась.

Разъять на части, проанализировать процесс своего творчества может и сам писатель, но, конечно, никак не во время творческого процесса, не во время работы.

Творческий процесс похож на кристаллизацию, когда из насыщенного раствора (этот раствор можно сравнить с запасом наблюдений и мыслей, накопленных писателем) образуется прозрачный, сверкающий всеми цветами спектра и крепкий, как сталь, кристалл (в данном случае кристалл – это законченное произведение искусства, будь то проза, поэзия или драма).

Творческий процесс непрерывен и многообразен. Сколько писателей – столько и способов видеть, слышать, отбирать и, наконец, столько же манер работать.

Но все же есть некоторые особенности и черты литературного труда, свойственные всем писателям. Это способность находить типичное, характерное, способность обобщать, делать прозрачными самые сложные движения человеческой души. Способность видеть жизнь всегда как бы вновь, как бы в первый раз, в необыкновенной свежести и значительности каждого явления, каким бы малым оно ни казалось.

Это – зоркость зрения, воспринимающего все краски, умение живописать словами, чтобы создать вещи зримые, чтобы не описывать, а показывать действительность, поступки и состояния людей. Это – знание огромных возможностей слова, умение вскрывать нетронутые языковые богатства. Это–умение почувствовать и передать поэзию, щедро рассеянную вокруг нас.

Писатель должен пристально изучать каждого человека, но любить, конечно, не каждого.

То, что сказано выше, – далеко не полный «список» качеств и свойств, связанных с профессией, или, вернее, с призванием писателя.

Довольно давно, еще до войны, я начал работать над книгой о том, как пишутся книги. Война прервала работу примерно на половине.

Я начал писать эту книгу не только на основании своего опыта, но главным образом – опыта многих писателей. Я присматривался к работе своих товарищей, отыскивал высказывания самых разных писателей и поэтов, читал их письма, дневники, воспоминания. Так накопился кое–какой материал.

Конечно, можно было бы привести этот материал в относительный порядок и в таком виде опубликовать его. Тогда получилось бы суховатое исследование, претендующее даже на некоторую научность.

Но я стремился не к этому. Я не хотел только объяснять. Работа писателей заслуживает гораздо большего, чем простое объяснение. Она заслуживает того, чтобы была найдена и вскрыта трудно передаваемая поэзия писательства – его скрытый пафос, его страсть и сила, его своеобразие, наконец удивительнейшее его свойство, заключающееся в том, что писательство, обогащая других, больше всего обогащает, пожалуй, самого писателя, самого мастера.

Нет в мире работы более увлекательной, трудной и прекрасной! Может быть, поэтому мы почти не знаем примеров ухода, бегства от этой профессии. Кто пошел по этому пути, тот почти никогда с него не сворачивает.

©Константин Паустовский