Category: лингвистика

Category was added automatically. Read all entries about "лингвистика".

НУТРО

Это слово «вынуто» из наречия «внутри» по аналогии с отношением «вдали» — «даль»

Между тем слово «внутри» содержит древнюю приставку *vъn-, присоединявшуюся к корню –утр, который без изменений сохранился в слове «утроба»
Так что начальное «н» в слове «нутро», которое мы сейчас вынуждены считать частью корня, этимологически к корню никакого отношения не имеет

ЗАТВОРИТЬ

Хотя это слово фиксируется еще в древнерусском языке, древность не спасает его от зафиксированной в нем этимологической бессмыслицы

В современном русском языке есть слова «отворить» (открыть), «затворить» и «затворник», «притворить», корень в которых омонимичен корню –твор в словах «творить» (создавать), «натворить» и др. (сюда же относятся и «растворять», «творог»)

Омонимия эта этимологически мнимая, звук [т] лишний, правильно было бы «заворить», «приворить» (этимологически родственное слово «ворота») — ср. правильный этимологический состав в слове «отворить»

Видимо, еще в праславянском языке в «отворить» произошло переразложение звуков между приставкой и корнем, отчего возник мнимый корень твор-

Можно было бы с этим нововозникшим корнем и смириться, но тогда следовало бы писать «оттворить»

Семантика – дисциплина, изучающая знаки и знаковые системы

Семантика – дисциплина, изучающая знаки и знаковые системы с точки зрения их смысла; как правило, рассматривается в рамках семиотики (науки о знаковых системах) совместно с двумя другими ее разделами: синтактикой и прагматикой.
Первая из них изучает отношения знаков между собой (синтаксис), вторая – отношения между знаками и производящими и интерпретирующими их субъектами, тогда как семантика рассматривает знаки в их отношении к обозначаемым (не имеющими знаковой природы) объектам. Наиболее важным предметом изучения для семантики является язык, а потому она входит в качестве составной части в лингвистику (как семантика естественного языка) и в логику (как семантика формальных языков). Возникающая и в логике, и в лингвистике семантическая проблематика является выражением общей философской проблемы связи мышления и бытия. Вопрос о том, в какой мере язык способен выразить неязыковую реальность, тесно коррелирован с вопросом о способности мысли понять внешний для нее предмет. Из основных взглядов на природу знака, лежащих в основе семантических построений, нужно выделить те, которые были сформулированы на рубеже 19 и 20 вв. в работах Г.Фреге и Ф.де Соссюра. Их концепции (в значительной мере противостоящие друг другу) и до сих пор определяют методы исследования и терминологию в лингвистике и логике. Фреге принадлежит теория тройственной природы языкового знака. Сам знак (единичный объект), во-первых, указывает на другой объект (значение знака), а во-вторых, на соответствующее означаемому объекту понятие (смысл знака). Введенное т.о. различение между смыслом и значением стало впоследствии ключевым для многих логических и лингвистических теорий, в которых, впрочем, была принята иная, нежели у Фреге, терминология. Для означаемого объекта используют термины «референт», «денотат», «десигнат». То, что Фреге назвал «смыслом», иногда называют «сигнификатом». Впрочем, интерпретация разными исследователями приведенных терминов сильно варьируется. Часто употребляемой для выражения введенного Фреге семантического различения является также пара «экстенсионал» – «интенсионал». Различение между смыслом и значением Фреге ввел также для предложений языка, утверждая, что для широкого класса предложений значением являются истинность или ложность. Он указал также на существование таких языковых конструкций, которые имеют смысл, но не имеют значения (напр., утверждения о вымышленных объектах).
Согласно Фреге, в основе любого мыслительного акта лежит стремление выразить сущность, самостоятельно существующий предмет, который обозначается в языке своим именем и о котором сказывает его понятие. Соссюр рассматривает природу знака как двойственную, называя знак единством означающего и означаемого. Под последним понимается именно то, что Фреге называл смыслом, но подход Соссюра в принципе иной. Семантические свойства языка определяются тем, что он представляет собой систему. Знаки существуют только в отношении друг к другу, и именно эти отношения, а не связь с внеязыковыми сущностями определяют смысл знака. Поэтому референциальная семантика вообще отсутствует у Соссюра. Эта позиция разделяется и до сих пор многими лингвистами (гл.о. французскими). Греймас и Курте называют «исключение референта необходимым условием развития лингвистики».
Подход Соссюра является лингвистическим коррелятом той философской установки, которая стремится исключить из рассмотрения категорию сущности. Она была разработана, напр., в Марбургской школе, для философов которой критерием объективности знания является не отношение знания к «реально существующему» объекту (которое совершенно невозможно установить), а внутренняя согласованность самого знания. Последнее рассматривается как структура, т.е. совокупность отношений элементов, определяемых (подобно единицам языка у Соссюра) лишь своим местом в системе и отношениями друг с другом.
В логике и математике разработан аналитический аппарат, позволяющий описывать семантику формальных языков. В основе этого аппарата лежит понятие интерпретации. Последняя есть функция, которая сопоставляет каждому имени (индивидной константе) языка некоторый объект из заданного множества, а каждому выражению языка (предикатной константе) некоторое отношение объектов этого же множества. Важнейшим элементом семантики формальных языков является понятие истинности, которая рассматривается как формальное свойство правильно построенного выражения языка. Существенной в этом случае является необходимость введения метаязыка. Только с его помощью можно описать область объектов, задать интерпретирующую функцию и делать выводы относительно истинности языковых выражений. Формальные основания для различения объектного языка и метаязыка были получены А.Тарским. Последующее развитие логики (С. Крипке, Р.Мартин, П.Вудруфф) привело, однако, к построению «семантически замкнутых» языков, т.е. таких, которые сами содержат в себе возможности делать выводы о семантических свойствах (в частности, об истинности) языковых выражений.
Однако общей особенностью любого формального подхода является необходимость выражать неязыковые объекты средствами языка (пусть даже метаязыка). Исследование семантики свойств оказывается поэтому исследованием отношений между знаками, а не отношений между знаком и объектом, не имеющим природы знака. Т.о. семантика обращается в синтактику.
При описании семантики естественного языка лингвисты также прибегают к понятию функциональной зависимости, реализуя схему, очень похожую на схему интерпретации формальных языков. При этом используется аппарат семантических категорий, введенный К.Айдукевичем (см. Семантических категорий теория). Простейшими категориями являются имя и предложение. Первое имеет в качестве экстенсионала объект, второе – значение истины или лжи. Интенсионал языкового знака, принадлежащего к этим категориям, есть функция (в строгом, теоретико-множественном смысле – Д.Льюис, а еще раньше Р.Карнап), ставящая ему в соответствие его экстенсионал. Более сложные категории получаются из простейших согласно правилам синтаксиса и должны включать все возможные грамматические формы. Их семантика определяется построением интенсионалов, которые также являются функциями, но уже более сложными. Природа интенсионала часто определяется по-разному. Н.Хомский, напр., видит в них врожденные схемы действия, присущие человеческой психике. Р.Монтегю представляет их объективными идеальными сущностями, которые схватываются сознанием.
По существу в логике, описывающей формальные языки, и в лингвистике, изучающей естественный язык, вводятся одни и те же процедуры: установление функциональной связи между выражениями языка и «реальными» объектами и отношениями. Однако логика (а в еще большей мере математика) требует явного описания (опять же с помощью языка) как функций, так и областей интерпретации. В лингвистике же, когда речь идет об интерпретирующей функции (интенсионале), может подразумеваться некоторая когнитивная операция (вовсе не описанная явно), совершаемая носителем языка, который производит и интерпретирует знаки. Поэтому если логика сближает семантику с синтактикой, то лингвистика обращает ее в прагматику. Эта «потеря» семантики возникает в тех теориях, которые разделяют существенный элемент учения Фреге: язык рассматривается как средство для выражения неязыковых сущностей, т.е. для представления объективной реальности. В таких теориях пытаются установить связь мысли с немыслимым, что порождает естественные трудности. Альтернативой фрегевского понимания семантики (помимо школы Соссюра, о которой сказано выше) является теория семантических примитивов (А.Вержбицка). Она прямо связана с учением Р.Декарта, о том, что всякая сложная идея сводима к простым, понятным интуитивно и не нуждающимся ни в каком прояснении. Еще большая зависимость обнаруживает теория семантических примитивов от философии Г.Лейбница, поскольку может быть представлена как развитие его попытки создания универсальной характеристики. По мысли Вержбицкой, всякий дискурс есть конструкция, построенная из достаточно простых элементов по известным правилам. Смысл любого языкового построения ясен в той мере, в какой прояснена процедура построения, а также смысл этих элементов. Последние же, называемые семантическими примитивами, ясны интуитивно. Их описание не требует прибегать к особым приемам (напр., к введению интенсионалов и экстенсионалов), поскольку их смысл абсолютно прозрачен и не нуждается в каком-либо выражении. Важно, что число этих примитивов невелико и их нумерация легко достижима.

Г.Б. Гутнер

Пишущий должен отдавать себе отчет в том, что он хочет выразить

«Не» с причастиями: красота и коварство

Причастия коварны тем, что похожи на прилагательные, но правила их написания немного другие

По общему правилу «не» с причастиями пишется слитно

Незавершённый рассказ
Неработающий компьютер

В том числе пишем слитно, если причастия образованы от глаголов с приставкой недо-
Или от тех глаголов, которые без «не» не пишутся

Недосказанная тайна (от глагола «недосказать»)
Ненавидящие друг друга коллеги (от глагола «ненавидеть»)

Если есть слова, подчёркивающие утверждение (явно, крайне, очень, весьма и др.), тоже пишем слитно
В том числе наречия меры и степени абсолютно, совершенно и др.

Явно необоснованные утверждения
Крайне незаслуженное награждение
Абсолютно непродуманное решение.

Раздельно пишется

  1. Если есть зависимые слова

Они дополняют, уточняют смысл
К зависимым словам можно задать вопрос

Компьютер, не желающий (что делать?) включаться
Давно не видевшиеся друзья
Сообщение, не отправленное (когда?) вовремя

В этом главное отличие причастий от прилагательных
При зависимых словах прилагательные пишутся слитно
Незнакомый мне человек
В недоступном для посетителей месте

  1. Если есть противопоставление

То есть союз «а» или «но»
Или если рядом с причастием есть слова, которые усиливают отрицание

Картошка не отваренная, а запечённая
Никем не замеченный

  1. Если это краткое причастие
Collapse )

сыр-бор

Мы слышим, что «сыр-бор разгорелся», когда случилось нечто, приведшее к волнению, суматохе. Разберем этимологию данного выражения

Первоначально, «сыр» — это не продукт пищевой промышленности, а краткая форма прилагательного от слова «сырой»
Сегодня «сыр-бор» имеет дефисное написание, потому что первая его часть ассоциируется с продуктом
Про краткую форму прилагательного многие забыли
И без дефиса слово «сыр» будет сыром из холодильника, а фразеологизм вообще не про него

Значение слова «бор» не вызывает трудностей, но если вдруг да, то это сырой бор (БОР только сосновый)

Фразеологизм произошел от пословицы «Загорелся сыр-бор из-за сосенки», которая означает, что пустяк может повлечь за собой большое несчастье

Вскоре аналогия с пожаром в лесу была утеряна, и часть пословицы стала применяться в таких вариациях как «затеялся сыр-бор», и даже «заваривать сыр-бор»

РАЗНОЕ КАЧЕСТВО

В кругу разбираемых [качественных] прилагательных выделяются две группы, семантически настолько разнородные, что позволительно было бы выделить каждую из них в особый разряд.

Возьмем в качестве примера прилагательное «белый». Оно возникло в результате абстрагирования определенного оптического признака таких предметов, как снег, молоко, известь и т. п. Поэтому, будучи применяемо к таким предметам, как бумага, цветок, облако или шелк, прилагательное «белый» всегда обозначает одно и то же: определенный цвет, определенный признак, определенное качество — «белизну». Но что обозначает, например, прилагательное «глубокий»? Мы говорим: «глубокая рана», «глубокая яма», «глубокое озеро», «глубокое море» (оставляем пока в стороне переносные значения этого прилагательного: «глубокое впечатление», «глубокие мысли» и т. п.). Обозначает ли данное прилагательное какое-либо определенно качество или свойство предмета, соответствующее реальной действительности? Ведь глубина раны измеряется в сантиметрах, глубина ямы в метрах, глубина озера — в сотнях метров, а глубина морей — в тысячах метров. Оказывается, прилагательное типа «глубокий» является обозначением понятия весьма растяжимого. Как толкуется в словарях значение этого прилагательного? В «Толковом словаре русского языка» под редакцией Ушакова мы читаем под словом «глубокий»: «Имеющий значительное протяжение сверху вниз, большую глубину». В этом определении имеются слова «значительный» и «большой», которые сами, в свою очередь, нуждаются в определении. Слова этого типа могут быть определены лишь как противоположности других прилагательных: «большой» — противоположное «малый», «маленький»; «глубокий» — противоположное «мелкий» и т. д. Рассматриваемые прилагательные типа «глубокий» не имеют абсолютного значения; я могу назвать яму «глубокой» только по отношению к другой яме, о глубоком озере я могу говорить, лишь имея в виду менее глубокие озера и т. д. Имеющиеся здесь в виду прилагательные наделены специфической относительной (релятивной) семантикой и выступают обычно в антонимных парах: «высокий» — «низкий», «хороший» — «плохой», «толстый» — «тонкий», «чистый» — «грязный» и т. п. В отличие от прилагательных типа «белый», «голый», «слепой» эти прилагательные не обозначают «абсолютный» признак, существующий в реальном мире независимо от познающего субъекта. Прилагательные типа «высокий» — «низкий» указывают лишь на относительное свойство предмета, выделяемое в процессе оценки. Эти прилагательные можно было бы назвать качественно-оценочными.

Антонимные пары типа «высокий» — «низкий», «твердый» — «мягкий» являются как бы системой координат, позволяющей познающему субъекту ориентироваться в кругу основных отношений: пространственных (напр. «глубокий» — «мелкий», «широкий» — «узкий»), временных (напр. «ранний» — «поздний»), чувственных восприятий («теплый» — «холодный», «яркий» — тусклый», «гладкий» — «шершавый»), отношений экономических («дорогой» — «дешевый») и ряда других, ср. «тяжелый» — «легкий», «старый» — «молодой», «старый» — «новый», «острый» — «тупой», «быстрый» — «медленный», «добрый» — «злой» и др. В целом ряде случаев антоним выражается при помощи отрицания: «приятный» — «неприятный», «приличный» — «неприличный», «обыкновенный» — «необыкновенный». Характерно, что формы с не- не являются лишь отрицанием того или иного оценочного признака, а приобретают самостоятельное значение.

Почти все качественно-оценочные прилагательные с точки зрения современного языка являются словами непроизводными.

С формальной стороны качественно-оценочные прилагательные охарактеризованы теми морфологическими признаками, которые обыкновенно приписываются качественным прилагательным, т. е. они образуют формы степеней сравнения, краткие формы, выступающие в функции сказуемого, принимают суффиксы субъективной оценки и могут сочетаться со словами типа очень, совсем и т. п. Важным признаком качественно-оценочных прилагательных является то обстоятельство, что они соотнесены с наречиями: «тяжелая работа» — «тяжело работать», «теплая одежда» — «тепло одеваться» и т. п.

Естественно, что значение оценочности присуще разбираемым прилагательным только в их основном, прямом значении. В переносном значении эти прилагательные утрачивают эту свою основную оценочную семантику. В ряде более или менее тесных фразеологических оборотов и образных выражений оценочная семантика исчезает, ср. «широкое распространение» (при невозможности сказать «узкое распространение»), «глубокое впечатление» (при невозможности сказать «мелкое впечатление»), «яркий пример» (при невозможности сказать «тусклый пример»), «громкое имя» (сочетание «тихое имя» не существует), «узкое место» (при отсутствии антонима «широкое место»).

Наряду с качественно-оценочными прилагательными типа «высокий» — «низкий» можно выделить в особую группу собственно качественные прилагательные. Качественные прилагательные в узком смысле этого слова обозначают признак абсолютный, не зависящий от оценки говорящего. Такие прилагательные, как «слепой», «хромой», «лысый», «седой», «щуплый», «немой», «босой», «голый», «больной», «мертвый», «пряный», «готовый», «пустой», «полный» и т. п., не являются выражением оценки, а называют признак прямо. К ним относятся, очевидно, и названия красок («белый», «синий», «желтый», «зеленый» и т. п.), вкусовых ощущений («сладкий», «кислый», «соленый», «горький», «терпкий», «пресный») и некоторые другие.

Качественные прилагательные в узком смысле этого слова не всегда образуют степени сравнения. Нельзя, например, сказать «более босой» или «самый немой», при условии, конечно, что прилагательные употребляются в их прямом, а не в переносном значении. А. М. Пешковский, обративший внимание на это обстоятельство, указал, что качество этих прилагательных «представляется нам абсолютным, не могущим изменяться количественно». Можно утверждать, что в своем прямом значении названия цвета, вроде «белый», «черный», «желтый», лишь с большой натяжкой образуют степени сравнения: в предложении «это полотно белее снега» слово «белее» употребляется уже в переносном смысле и означает «светлее» (ср. «чернее ночи», т. е. «темнее»). Здесь общая семантическая черта качественных прилагательных — абсолютное выделение данного признака — сказывается в какой-то степени и в формальном плане, отличая их и в этом отношении от прилагательных качественно-оценочных.

Наиболее выпуклым формальным признаком качественных прилагательных можно считать их несоотнесенность с наречиями. Ведь от прилагательных «белый», «красный», «пегий», «кислый», «пресный», «живой», «босой», «слепой», «бородатый» в прямом и основном значении этих слов наречия не образуются. Только в переносном смысле можно употребить такие наречия, как «сладко (выспаться)», «кисло (улыбнуться)», «живо (прибежать», т. е. «быстро прибежать»), «живо себе представить» и т. д.

Из: А. В. Исаченко, «Грамматический строй русского языка в сопоставлении со словацким», 1965

«Лет ми спик фром май харт»

Один «правильный» русский язык: почему акцент становится поводом для насмешек

Когда бывший министр спорта Виталий Мутко выступил со знаменитой речью «Лет ми спик фром май харт», во многих издевательских комментариях в его адрес можно было встретить прилагательное «рязанский». «С таким рязанским акцентом

только на английском выступать!» — писали комментаторы. Оставим в покое министерский уровень владения английским — сосредоточимся на слове «рязанский», которое почему-то стало синонимом плохого произношения. Причем не просто русского акцента, а именно его «плохого» варианта — рязанского. Но чем рязанский, уральский, вологодский русский хуже московского русского? Почему региональные варианты стали синонимом необразованности?

Теперь мы знаем, как называется это явление, — глоттофобия, или языковая дискриминация.

Это слово стало широко известно после выпада лидера крайне левой французской партии «Непокорная Франция» Жана-Люка Меланшона в адрес журналистки из Тулузы. «Вы говорите невесть что. Может кто-нибудь задать мне вопрос по-французски и более-менее понятно?» — сказал политик, когда девушка задала ему вопрос перед входом в Нацсобрание.

Буквально на следующий день депутат от правящей партии «Вперед, Республика!» Летиция Авиа предложила законопроект, осуждающий дискриминацию по лингвистическому признаку. На своей странице в твиттере Летиция написала: «Говорим ли мы хуже по-французски, если говорим с акцентом? Обязаны ли мы при этом терпеть унижения, если не обладаем стандартной интонацией? Наши акценты — часть нашей идентичности».

Ключевое слово здесь — “хуже”. Действительно, можно ли говорить о том, что региональный акцент в любом языке делает его обладателя менее образованным, интеллигентным и вообще достойным звания носителя языка — неважно, русского, французского или испанского?

Акцент, особый выговор может быть «героем» анекдота или даже основой сюжета комедии — как в популярной французской комедии «Бобро поржаловать», главный герой которой переезжает в другой регион и оказывается в абсолютно непривычной языковой среде. Кстати, посмотрите этот фильм, если еще не видели, — никакой глоттофобии, просто очень смешно!

Но когда акцент становится поводом для унижения или дискриминации, когда тому, кто говорит «неправильно», отказывают в работе или даже в ответе на вопрос, — это и называется «глоттофобией». Новое слово для старого, хорошо знакомого всем явления.

«В России и Советском Союзе к региональному акценту всегда относились свысока, — говорит лингвист Елена Шмелева. — К примеру, в школу могли назначить учительницу из центра, она постоянно исправляла учеников и говорила: «Не повторяй за своей неграмотной бабушкой, говори культурно». Ну, а потом появилось радио с «образцовым произношением», которое орало с утра до ночи».

«У нас так долго целенаправленно боролись с диалектами, что добились представления о том, что есть один правильный русский язык», — заключает Шмелева.

Отсюда и требования на радио и телевидении говорить без регионального акцента, стремиться избавиться от говора, если ты приехал из Перми, Вологды, Ростова-на-Дону или Владивостока. Интересно, что сами носители региональных акцентов, как правило, не воспринимают такое требование как дискриминацию. Они часто стыдятся своего немосковского выговора и охотно начинают переучиваться, считая свою идентичность досадной помехой.

Такой подход к диалектному и акцентному разнообразию внутри одного языка — есть один классический вариант, остальные «неправильные» — был долгое время свойствен многим странам. Именно поэтому политики и позволяют себе уничижительные комментарии в адрес тех, кто говорит с акцентом.

Во Франции тема глоттофобии обсуждается довольно активно. Социолингвисты признают: дискриминация по языковому признаку — распространенное явление. И говорят о том, что обществу нужен полиномический подход к языку — то есть такой, который признает множественность, разнообразие. Такое общество может быть более гостеприимным и открытым.

«Французский язык в его современном виде очень неоднородный, у него много региональных диалектов, акцентов и жаргонов, — рассказывает корреспондент «Коммерсант FM» в Париже Дарья Злотникова. — С одной стороны, проблема грамотности стоит достаточно остро, потому что многие французы (даже самые “коренные”) плохо владеют грамматикой и даже путают артикли. С другой стороны, к разнообразию культур и языков в стране привыкли уже давно. Самые яркие и выраженные акценты – это “экающий” южный и “шепелявящий” северный. Ведущих с такими акцентами на радио и ТВ не встретишь – норма есть норма. Но в повседневной жизни такие различия скорее умиляют или дают тему для непринужденного разговора».

А иногда, по ее словам, акцент даже может стать товарным знаком. Телеведущая Кристина Кордула, бывшая топ-модель из Бразилии, с 2004 года ведет на ТВ шоу о шопинге и стиле, и ее акцент стал настоящим брендом. Ее коронное “манифАйк!” (magnifique произносится как “манифИк”) и еще несколько слов зарегистрированы в качестве товарных знаков.

Проявления глоттофобии встречаются и в Испании, например, по отношению к андалузскому диалекту. О нем можно услышать негативные комментарии вроде «речь необразованных крестьян» и массу анекдотов, в которых высмеивается манера говорить. По словам сотрудницы Центра теоретической лингвистики Автономного университета Барселоны Дарьи Серес, андалузский — самый маркированный диалект, и жить с ним в других регионах непросто. Открытой конфронтации нет, хотя в быту выходцы из Андалузии могут ощутить на себе языковую дискриминацию.

В похожем положении, рассказывает Дарья Серес, оказываются и выходцы из Южной Америки: «На испанском ТВ нет дикторов с южноамериканским испанским, хотя в Испании живет очень много выходцев из Латинской Америки, чей родной язык – испанский. А вообще дикторы на ТВ обычно говорят с мадридским акцентом, но, когда репортажи ведутся из других регионов, акцент репортера обычно совпадает с регионом».

А вот каталонский язык проявляет к диалектным различиям большую открытость. В 2016 году в новую нормативную грамматику каталонского языка включили диалектные различия, и лингвисты называют это большим прорывом.

«В том же 2016-м одно издательство школьных учебников попросило Центр теоретической лингвистики дополнить учебник каталонского языка для средней школы разделами о языковом разнообразии: внутри самого языка, среди языков романской группы и среди всех языков мира. Идея была как раз в том, чтобы показать подросткам, что языковое разнообразие нормально (и прекрасно)», — рассказывает Дарья Серес.

Такое открытое толерантное отношение к вариантам одного языка встречается не везде. Украинская актриса дубляжа Марта Мольфар рассказывает, что озвучивать рекламу, например, могут взять только того, кто владеет литературным украинским. Исключение может быть сделано только в том случае, если в сценарий включен диалог с носителем регионального диалекта. При этом на телевидении и радио можно услышать самые разные варианты и акценты. «Западные диалекты сейчас в моде, и многие произносят слова именно в соответствии с ними, хотя официальный литературный язык — это центральная Украина. Зрителей это путает, — считает Марта Мольфар, — они не могут понять, какова же норма на самом деле».

На британском телевидении никакой языковой дискриминации нет и в помине, утверждает журналист Маша Слоним. «Был раньше так называемый BBC English, но это давно в прошлом! — вспоминает она. — Огромное количество региональных акцентов, недавно на Radio 4 (ВВС) появился ведущий новостей с вест-индским акцентом. Снобизма нет, а есть, я бы даже сказала, положительная дискриминация: то есть при прочих равных могут выбрать именно журналиста с региональным акцентом. В общем, раздолье, и мне это очень нравится!»

Сформировать такое отношение к диалектам удалось в том числе благодаря образовательным программам на телевидении. На ВВС долгое время выходила программа о диалектах английского языка и о том, что каждый из них — достояние нации и потому заслуживает уважения. Благодаря этому в Британии и появилась своеобразная мода на акценты. Говорящие не скрывают произношение, чтобы окружающие понимали, откуда они родом.

Пожалуй, в этом и есть секрет британского «языкового раздолья», о котором говорит Маша Слоним.

Языковая толерантность, как и любая другая, не может возникнуть на пустом месте — ей нужна подготовка, ее нужно воспитать.

И если в течение многих лет по телевидению говорить о том, что все варианты языка заслуживают уважения, а к их носителям не стоит относиться свысока, — никакая глоттофобия обществу будет не страшна.

(с)Ксения Туркова

vedeti

Слова, которые когда-то были однокоренными

Здоровый — дерево
Слово "здоров" (краткая форма от "здоровый") образовано от прилагательного съдоровъ, имевшего общеславянскую форму *sъdorvъ (sъ — хороший, *dorvo — дерево)
Изначально слово "здоровый" означало "крепкий как дерево"

Начало — конец
Эти слова происходят от индоевропейского корня *ken-/*kon- с чередованием гласного
От *kon- образовалось слово "конец"
А *ken-, став в общеславянском *kъn- и перетерпев некоторые преобразования, стало словом "начало"
Праславянского «предка» этого слова лингвисты реконструируют как *nakьndlо

Невеста — ведьма
Слово "невеста" восходит к общеславянскому *ne vedeti (не знать)
"Неизвестная" — такое речевое табу, согласно поверьям, защищало девушку, вступающую в чужой для неё дом, от злых духов
Ведьма же ведала, то есть знала
Общий корень этих слов — *vede
В современном языке в корень ведьм- вошёл суффикс -м-, служивший для словообразования

Солёный — сладкий.
Раньше слово "сладкий" звучало как "солодкий" и использовалось в значении "солёный", "вкусный", "пряный"
А соль же была редкостной приправой, служившей усилителем вкуса
У этих слов один общеславянский корень *sol-

Умейте только отыскать их, изучить, усвоить и пустить в ход

«Вместе с насильственным образованием по иноземным образцам в былое время началось и искажение родного языка, который не мог поспеть за внезапным приливом просвещения. Он и теперь только достиг межени; ему еще далеко до высокой воды. Но довольно того, что мы начинаем убеждаться в неудобстве пополнять недостающее иноземным, начинаем отказываться от произвольной ломки, спайки и наварки слов: эти попытки большею частью весьма неудачны и основаны собственно на незнании народного языка в полном его объеме; в словах и выражениях у нас нет недостатка, умейте только отыскать их, изучить, усвоить и пустить в ход»
(В. И. Даль)

«Нет сомнения, вместо того чтобы заимствовать новые слова из иностранных языков, — было бы для нас несравненно полезнее брать подходящие по значению слова из своих диалектов. Но мы сомневаемся, что такое пользование было часто возможно. Дело в том, что то русское, чего нет в нашем говоре и что есть в соседнем, обыкновенно кажется нам смешным или даже достойным насмешки. Мы не удерживаемся от улыбки, когда герой “Жениха из ножевой линии” (Чернышева) говорит “хотитё”; нам немножко смешно, когда герой “Бешеных денег” употребляет слово “шабёр”. Что касается до простого народа, то он почти всегда насмехается над своим соседом, имеющим какие-нибудь, хотя бы и незначительные особенности речи, “дразнит”, преследует его особыми поговорками с этими особенностями (вроде: “куриЧа на улиЧе яйЧо снесла”), дает ему насмешливые прозвища (вроде: “яГун”, от формы родительного падежа “яГо” = “его”, с “г” вместо “яВо”, с “в”), вообще обнаруживает к диалектическому материалу полную нетерпимость»
(А. И. Соболевский)

Ужин

Французское dîner и этимологически связанное с ним английское dinner соотносятся сейчас с русским словом «ужин», поскольку главным образом это еда, которую едят вечером
Между тем во французском языке соответствующий глагол (disner, нынешнее dîner) обозначал сначала (с XII века) первый (утренний) прием пищи, затем — с XVI века — еду, которую едят днем, в полдень, и наконец с XVIII века — вечернюю еду

То же и в английском языке: обозначая первоначально дневную еду, слово dinner постепенно, вместе с привычками социальной элиты, меняло соотнесенность с временем суток, все больше указывая на вечер («shift from midday to evening began with the fashionable classes» — Этимологический словарь английского языка Дугласа Харпера)

Любопытно в связи с этим вспомнить этимологию русского слова «ужин»
Оно произведено от слова «угъ», то есть «юг» (ср. «урод» и «юродивый»)
«Юг» и «север» соотносились с понятиями «полдень» и «полночь»; ср., например, у А. С. Пушкина: «Царем когда-то сослан был / Полудня житель к нам в изгнанье», «Полнощных стран краса и диво»

Тем самым «ужин», произведенный от «угъ» ‘полдень’, с этимологической точки зрения — это, как и во французском или английском, ‘дневная еда’, которую едят в полдень или после него.