И мы стали дальше обедать, и я ел рассольник и потихоньку стонал от удовольствия. И вдруг мама положила ложку и сказала ни с того ни с сего: — Прямо не знаю, пускать его в гости или нет? Вот тебе раз! Гром среди ясного неба! Я сказал: — А почему? И папа тоже: — В чем дело–то? — Он нас там опозорит. Он совершенно не умеет есть. Стонет, хлебает, везет... Кошмар! — Ничего, — сказал я. — Мишка тоже стонет, еще лучше меня. — Это не оправдание, — нахмурился папа. — Нужно есть прилично. Мало тебя учили? — Значит, мало, — сказала мама. — Ничему не учили, — сказал я. — Я ем как бог на душу положит. И ничего. Довольно здорово получается. А чему тут учить–то? — Нужно знать правила, — сказал папа строго. — Ты знаешь? Нет. А вот они: когда ешь, не чавкай, не причмокивай, не дуй на еду, не стони от удовольствия и вообще не издавай никаких звуков при еде. — А я не издаю! Что, издаю, что ли? — И никогда не ешь перед обедом хлеб с горчицей! — воскликнула мама. Папа ужасно покраснел. Еще бы! Он недавно съел перед обедом, наверное, целое кило хлеба с горчицей. Когда мама принесла суп, оказалось, что у нее уже нет хлеба, папа весь съел, и мне пришлось бежать в булочную за новым. Вот он теперь и покраснел, но промолчал. А мама продолжала на него смотреть и все говорила беспощадным голосом. Она говорила как будто бы мне, но папе от этого было не по себе. И мне тоже. Мама столько наговорила, что я просто ужаснулся. Как же теперь жить? Того нельзя, этого нельзя! — Не роняй вилку на пол, — говорила мама. — А если уронил, сиди спокойно, не становись на четвереньки, не ныряй под стол и не ползай там полчаса. Не барабань пальцами по столу, не свисти, не пой! Не хохочи за столом! Не ешь рыбу ножом, тем более если ты в гостях. — А это вовсе не рыба была, — сказал папа, и лицо у него стало какое–то виноватое, — это были обыкновенные голубцы. — Тем более. — Мама была неумолима. — Еще чего придумали, голубцы – ножом! Ни голубцы, ни яичницу не едят ножом! Это закон! Я ужасно удивился: — А как же голубцы есть без ножа? Мама сказала: — А так же, как и котлеты. Вилочкой, и все. — Так ведь останется же на тарелке! Как быть? Мама сказала: — Ну и пусть останется! — Так ведь жалко же! — взмолился я. — Я, может быть, еще не наелся, а тут осталось... Нужно доесть! Папа сказал: — Ну доедай, чего там! Я сказал: — Вот спасибо. Потом я вспомнил еще одну важную вещь: — А подливу? Мама обернулась ко мне. — Что подливу? — спросила она. — Вылизать... — сказал я. У мамы брови подскочили до самой прически. Она стукнула пальцем по столу: — Не сметь вылизывать! Я понял, что надо спасаться. — Что ты, мама? Я знаю, что вылизывать языком нельзя! Что я, собачонка, что ли! Я, мама, вылизывать никогда не буду, особенно при ком–нибудь. Я тебя спрашиваю: а вымазать? Хлебом? — Нельзя! — сказала мама. — Так я же не пальцем! Я хлебом! Мякишем! — Отвяжись, — крикнула мама, — тебе говорят! И у нее сделались зеленые глаза. Как крыжовник. И я подумал: ну ее, эту подливку, не буду я ее ни вылизывать, ни вымазывать, если мама из–за этого так расстраивается. Я сказал: — Ну ладно, мама. Я не буду. Пусть пропадает. — А вот, кстати, — сказал папа, я серьезно хочу тебя спросить... — Спрашивай, — сказала мама, — ты ведь еще хуже маленького. — Нет, верно, — продолжал папа, — у нас, знаешь, иногда банкеты бывают, всякие там торжества... Так вот: ничего, если я иногда захвачу что–нибудь с собой? Ну, яблочко там или апельсин... — Не сходи с ума! — сказала мама. — Да почему же? — спросил папа. — А потому, что сегодня ты унес яблоко с собою, а завтра начнешь винегрет в боковой карман запихивать!