Oleg А. Chagin (olegchagin) wrote,
Oleg А. Chagin
olegchagin

Categories:

нужны добровольцы для работ по строительству оборонных объектов на дальних подступах к Москве

.

..

Г. П. Гирбасов: «Известие о начале <...> войны застало нас на рабочих местах, не вызвав особых волнений. Так как была уверенность, что война долго не продлится. Коллективно пошли после работы в райвоенкомат, но там было не до нас, коротко сказали, возвращайтесь домой и являйтесь в райвоенкоматы по месту прописки. В Москве, в институте обстановка была обычная: занятия, сдача зачетов, экзаменов.

В первой половине июля объявили — нужны добровольцы для работ по строительству оборонных объектов на дальних подступах к Москве. <...> Без митинга посадка в вагоны и примерно через сутки мы выгрузились на реке Десна, не так далеко от Ельни. В этом районе уже шли бои. Организация по использованию прибывших была отличная: место работы подготовлено, инструмент, материалы заготовлены до начала работ, проводился исчерпывающий инструктаж, пункт питания и ночевки всегда были поблизости.

Руководили работами военные. <...> Основным объектом строительства был многокилометровый эскарп — глубокий широкий ров трапециевидной формы: с одной стороны — пологий, с противоположной — почти вертикальный. Непреодолимое препятствие для танков, но его сооружение — это сплошные ручные, трудоемкие, земляные работы.

Работали весь световой день, <...> с небольшими перерывами на обед на площадке под открытым небом. Установленные нормы выполняли все, многие их перевыполняли в 1,5–2 раза, что вызывало удивление руководящих работами военных саперов. <...> Питание обеспечивалось своевременно и на достаточном уровне. Ночевали, как правило, в больших сараях или так называемых ригах, в ближайших деревнях. Никаких постельных принадлежностей, спали не раздеваясь. <...> Передний край был недалеко, слышались разрывы снарядов, <...> летали немецкие самолеты, иногда сбрасывая небольшие бомбы. <...> 18 октября 1941 года студенты нашего института были эвакуированы в г. Уфу. В ноябре 1941 года <...> студентам, закончившим 4-й курс, досрочно были выданы дипломы и уже 20 ноября <...> выданы направления на работу» [цит. по: Ветераны..., 1995, с. 137–139].

С. М. Голицын: «Однажды я видел, как на фабрике вдруг выключили ток. И, однако, в силу инерции все маховые колеса, трансмиссии, станки продолжали некоторое время вертеться с прежними скоростями.

Наверное, нашу страну в первые дни войны можно было сравнить с такой фабрикой. Жизнь как будто вертелась по-прежнему, но, однако, чувствовалось что-то не то в работе механизмов. <...> О чем думало тогда 9/10 всего человечества: «Франция была разгромлена за полтора месяца. А мы?» <...> По деревням на стенах домов и прямо на деревьях был расклеен плакат художника Тоидзе — стоит женщина с пламенным взором и трагически поднятой рукой, а вверху плаката читалась надпись — «Родина-мать зовет!»

Когда я это прочел, то вздрогнул. — Опомнись, куда бежишь! — словно звала женщина. И я видел, что другие беглецы, подходя, читали и тоже, словно внутренне все передергивались. Впечатление от плаката было потрясающим. А много лет спустя я видел на различных выставках, как люди шли, взглядывали, читали и равнодушно проходили дальше. <...> В газетах я, наконец, прочел, что Западный фронт прорван, нами оставлены Вязьма, Сычевка и Ржев и враг приблизился к дальним подступам Москвы.

И еще я прочел подвал — статью академика Тарле. Услужливый историк, вспоминая 129-ю годовщину нашествия французов, доказывал правильность стратегии Кутузова, решившего Москву оставить, но армию спасти. Статья эта мне очень не понравилась» [цит. по: Голицын, 2010, с. 74].

Г. Г. Черный: «Я был студентом университета, кончал первый курс. И, как обычно, в те дни, это экзаменационный период, сутра приехал в читальный зал на Моховую улицу и общежития. Общежитие было в Останкино, там, где сейчас телевизионная башня. Ну, мы все ездили — трамвай, с пересадкой, на Манежной, выпрыгивали из трамвая. С утра в читалке в окна было видно голубое небо <... > воскресный день. Сидел, готовился к экзаменам и из коридора <...> мы все услышали какой-то шум. И когда, естественно, вышли узнать, в чем дело, <...> нам сказали — было сообщение по радио, что немцы напали на СССР, бомбили ряд городов, и что будет <...> официальное выступление об этом в 12, по-моему, часов дня. Естественно, все уже не занимались, стояли кучками, обсуждали, что же такое, что будет. А дальше было выступление Молотова, которое все слушали прямо там, у громкоговорителя <...>. Вот так узнал, что началась война.

Меня с группой студентов направили на охрану Астрономического института Университета. На Красной Пресне существовал и сейчас существует <...>, правда на Ленинских горах, институт имени Штернберга. <...> От кого охранять? Диверсанты или там не знаю, что могло быть. Выдали нам винтовки, негодные для стрельбы, поскольку они были учебными и у них вообще казенная часть была с дырками, чтобы выстрелить было нельзя. И вот мы примерно неделю, чуть больше, сменяя друг друга, охраняли этот институт. 3 июля было выступление Сталина и было объявлено в тот же день о записи в народное ополчение. Вот мы пошли вдвоем с моим приятелем, нам сказали, куда нужно идти на Красной Пресне. Нас записали. Поскольку мы с механико-математического факультета, то нас записали в артполк. Группа, из которой формировался артполк, она расположилась в школе рядом с зоопарком, <...> номер не помню. Мы стали ополченцами таким образом. Нас постригли наголо, форму не выдавали. Привезли тапчаны, матрасы, и мы там несколько дней находились. Прислали нам совсем молоденьких лейтенантов, которые проучились (это я уже позже узнал) всего полгода в Ярославском артиллерийском училище. Их прислали в качестве взводных. В том расчете, где я, <...> был коммерческий директор универмага «Краснопресненский». Нам казалось, что это старики, им было лет по 40 <...>. Два человека из семи было у нас в расчете таких, остальные все были студенты и аспиранты МГУ. Командиром орудия у меня был аспирант-биолог... окончивший уже аспирантуру как раз в этом году <...>. В соседнем орудии, где товарищ мой был наводчиком (я тоже был наводчиком), там тоже был аспирант-биолог. Были аспиранты... студенты-историки, географы, в общем, с разных факультетов. Пушки нам дали времен русско-японской войны. Наша батарея была — 76-ти мм пушки образца 1902 года, это деревянные колеса, железный обод. <...> Снаряды подходили, 76-ти мм, более современные, но мы не стреляли из пушек. В течение конца июня и начала июля мы потихоньку перемещались на запад по пути строя командные пункты, позиции для артиллерии, т. е. занимались строительными работами, землянки рыли, перекрывали их в три наката бревнами. И рабочий день, это был не солдатский, а именно рабочий день, он длился у нас так — с 5-ти, иногда с 6-ти, утра (это был разгар лета) и весь светлый день, т. е. фактически на сон отводилось буквально несколько часов. Ну, люди конечно спали и днем там, где застанет кого сон... В конце июля мы получили чешские пушки-гаубицы 100 мм, с раздельным заряжанием, т. е. отдельно снаряд, затем определенное количество мешочков с порохом — заряд. И вот так каждый выстрел. Ну не через ствол, хотя бы. Что касается ствола, то хотя мы и не стреляли, но уж чистили этот ствол... знаете, это было мученье — пушка должна быть в идеальном состоянии, заглянул в дуло, чтобы блестело все и ни соринки, ни пылинки там не было...

Фронт двигался очень быстро в нашем направлении, но все-таки, не знаю, по молодости, вероятно, стоя на посту, ночью посты всюду выставлялись охранять пушки, в голову все время приходило, а вот успеет ли война кончиться до начала учебных занятий. Уже сентябрь приближался, а мысль все такая была...» [Фильм-интервью, 2010].

В летние месяцы 1941 года положение на западном направлении было угрожающим.

15 августа 1941 года командующий резервным фронтом Г. К. Жуков и член Военного совета фронта С. Круглов послали шифрограмму Сталину: «Лично проверили все части действующие в р-не Ельня. Во всех частях <...> имеется большой некомплект.

В среднем дивизии имеют по 1500–2000 человек. В батальонах от 40 до 100 человек <...>» [цит. по: Главные документы ... 2015, с. 59].

Г. Г. Черный: «Ну вот, когда немцы ударили, и наш фронт, в общем, начал рассыпаться, прорыв они совершили очень крупными силами и в стык двух наших армий: по-моему, 24 и 143. Ну и в месте стыка этих армий образовалась брешь и фактически дорога на Москву была открыта. Дивизию народного ополчения направили в эту брешь. Нас по тревоге подняли, ночью, мы быстро погрузились на машины, снаряды уже были в машинах, добавили еще из артскладов. Артиллерия, вот наш полк подошел на несколько часов позже, с пушками было все-таки труднее двигаться, пушки достаточно тяжелые, и машины были загружены снарядами, те же машины, которые тащили пушки, они были загружены до предела снарядами и мы сидели поверх снарядов. Пехотные полки понесли, сразу же, громадные потери. Кроме карабинов, пулеметов у них ничего не было, а немцы вели обстрел из орудий, минометов. Минометов, кстати, в ополчении практически не было <...>. Нас били минометами с близкого расстояния... Ну, когда подошла артиллерия, мы фактически вели заградительный огонь, нас сгрузили за пределами видимости, закрыт был горизонт <...> стреляли — беглый огонь, пять влево, пять вправо. Мы тоже почувствовали сразу, что дело плохо, потому, что в первые же часы боя значительная часть, если не большинство командного состава было убито. И для нас это было ошеломляющее — только что командир дивизиона проходил мимо нас и через двадцать минут или получаса уже все, мы без командира. Из нашей батареи старший по батарее тоже был убит. Когда эта быстрая стрельба закончилась, мы поняли, что уже наблюдательный пункт ничего не сообщает, и начали тянуться мимо нас наши пехотинцы. Нам была дана команда «на передки» (существует такая команда прицеплять орудия к машине) и выезжать к дороге. Когда мы выезжали еще на дорогу, то уже в конце виделись какие-то, трудно было рассмотреть, то ли танки, то ли бронетранспортеры. Стрельбы была нам вдогонку очень сильная, но все-таки мы ускользнули.

Наступает утро, рассвет, в пределах видимости уже заметно движение каких-то машин, бронетранспортеров, а мы не знаем, кто это — наши или не наши, открывать огонь или... Видим, что они входят в деревню и командир нашей батареи говорит: «давайте ждать, по реакции села мы узнаем, наши это или нет». Вот такая простая мысль, если немцы — то там голосить начнут и все прочее. Что и произошло. И тогда, когда они уже вытянулись из села, мы начали обстрел. Ну, они, видимо, до нашего обстрела то ли не замечали нас, то ли не обращали внимания, но тут же, как только мы начали обстрел, они нам ответили, как следует. И тут что началось — трудно описать. Минометным огнем, в основном, засыпали нас. А у нас отвечать фактически нечем, у нас тяжелые орудия. Ну, а чем кончилось для нашего полка — опять «на передки», смена позиции. Пехота бежала по полю, а мы ехали по полю, вытаскивали за собою орудия, у нас было шесть орудий, после этого поля осталось два. Немцы обстреливали, кроме минометных и обычных снарядов, шрапнелью — снарядами, которые разрываются в воздухе, над головами. Это такое психическое воздействие — человек просто не выдерживает — сверху, снизу, отовсюду. Многие соскакивали с орудий и вот те, кто соскочил — те погибли». [Фильм-интервью, 2010]

...

Subscribe
Comments for this post were disabled by the author