Oleg А. Chagin (olegchagin) wrote,
Oleg А. Chagin
olegchagin

Categories:

Есть неизбежность счастья и неизбежность горя

О человеческой психике, о влиянии общества на человека и человека на общество, о поисковой активности из дневников антрополога Я.

Я. Рогинского:

Есть неизбежность счастья и неизбежность горя. Думаем ли мы о свободе для своих усилий, когда неизбежность сама ведет нас к счастью. Мы ищем свободу, чтобы избавиться от неизбежности зла. Но нам нужна свобода и для того, чтобы отыскать в себе убеждение в неизбежности счастья.

Опять думал о двух путях к счастью: вечность (Паскаль) и мгновение (Стендаль). Но есть возможность их сближения. Разве не мгновение дарит нам иллюзию, что счастье вечно?

Восхищает правдивость. Но ведь счастье — это самообман.

Опять триада: истина может быть орудием мщения и ненависти и средством оправдания у любви. Истина стремится новую жизнь строить без лжи, мощь — без колебаний, а любовь — без крови.

Три типа счастья — насыщенная гордость, раскрытая истина, разделенная любовь. Это же три пути спасения от нравственной гибели.

О воле. Не рождается ли она только из борьбы чувства и разума, как сила, вооружающая разум? А может быть, воля — это и есть разум, борющийся против чувства.

Опять о моих трех типах: один убежден, что до сих пор только думали и чувствовали, но, наконец, настала пора действия; другой не сомневается, что пришло время думать; третий — чувствовать.

Кто по своему душевному складу должен строить свое «я», тот нуждается в творчестве других людей и дорожит их творчеством, а значит, и их свободой. Наоборот, человек, всегда готовый к действию, не имеет причин смотреть на людей иначе, как на препятствие или орудие; причем всего больше мешает ему именно их свобода.

Название моих трех типов характера для популяризации: недотепы, перетепы и нормотепы.

Важное условие для творчества — сочетание большой жизненной мощи с какой-нибудь ущербностью, в чем-либо; тогда все внутренние силы человека устремляются на создание того, что может заменить недостающую часть его природы.

Нечто качественно новое начинается (в психологии) не с типа, а с неповторимой личности. Типическое — это только уточнение.

Гений — это управляемое разумом безумие.

В период упадка в обществе, в полосу безвременья, все три вековых типа похожи друг на друга неизлечимой печалью. Но печаль их различна. Это безвольная покорность перед людьми, кротость, элегическое уныние у чувствительных (Жуковский, Карамзин). Это безнадежное отчаянье перед старостью, увяданием, смертью у павших духом людей воли (Баратынский). Это угрюмое колебание ума, не нашедшего своих задач и выдумывающего себе любовь и ненависть, которые ему чужды, характерное для людей интеллектуального склада, наполняющих мир преувеличениями, призраками и чудовищами (Гоголь). Наконец, «сверхчеловеческие» личности, то есть носящие в себе необъятные силы и любви, и гнева. Когда они не находят в небе бога, чтобы вступить с ним в единоборство, они бросают вызов всему человеческому и прежде всего покою (Лермонтов).

И будет спать в земле безгласно

То сердце, где кипела кровь,

Где так безумно, так напрасно

С враждой боролася любовь...

(1971 г.)

Дополнительное обстоятельство, усиливающее агрессивность людей воли по сравнению с людьми созерцания. Действие всегда наталкивается на препятствия, вызывающие гнев и необходимость их преодолевать. Реже мешают созерцанию, потому что созерцание редко кому мешает.

Опять о беззаконности типологии, иллюстрируемой великими людьми. Может быть, такое беззаконие оправдано, когда эти примеры служат пониманию всего человечества, то есть всей совокупности неповторимых личностей. Но тогда следует все «недостатки» этих личностей рассматривать как средства, послужившие созданию великими людьми тех творений, которыми они обогатили человечество.

Муки Паскаля, скука Флобера, мудрая ирония Монтеня, тайны Блока — все драгоценны каждый по-своему. Вот так я вижу человеческие характеры. Слабости, ущербности и пороки их личностей порождали страдания. Из страданий вырастали создания их гения.

Об ощущении свободы и несвободы воли. Во внешнем мире условие свободы — «переместимость» вещей и их отношений в соответствии с моей волей. В моем внутреннем мире — наоборот, нераздвоенность личности, цельность моих желаний, будь они чувствительными или порожденными долгом. Мешает свободе их внутреннее взаимное несогласие, борьба, без победы одного начала над другим. Иными словами, свободе мешает, когда внешний мир монолитен, и когда внутренний разрознен. Но может быть и сложнее. Прежде всего, чем внутренне богаче человек (чувством, волей, умом), тем он свободней. Далее, человек может испытывать потребность быть непостоянным, сомневающимся, капризным, непредопределенным. Он может стремиться выйти из раздвоенности (избавиться от страданий) или, наоборот, ищет ее (чтобы избавиться от скуки). Эти желания слагаются в мою волю.

Но здесь нет противоречия. У человека, вечно колеблющегося, его внутренняя жизнь обычно состоит не из отсутствия желаний, а из их смены. Тогда он подчиняется общему только что описанному правилу. А если его давит постоянное желание хоть что-нибудь пожелать? Это будет одна из разновидностей постылой свободы, «безумство пагубной свободы». Нужна кому-нибудь свобода во что бы то ни стало, то есть против мнимого закона, против истины, против природы? Как понимать тезис «свобода — это познанная необходимость». Если это абсолютная, полная, неизбежная необходимость, то для свободы воли нет места, потому что не нужна сама воля. Мир идет по своим железным законам. Лучше поэтому говорить, что свобода — это познанная неполнота необходимости. Однако жажда свободы воли так присуща человеку, что он научился ощущать ее там, где ее не существует, и принимать за свободу воли познанную необходимость: и также там, где нет стремлений, где царит безразличие, где нет ничего, кроме свободы блужданий, где нет воли. Он все готов назвать свободой.

Личность не только часть целого. Она — «монада». Она сама содержит в себе человечество в неповторимом и неполном виде (Лейбниц). Не нужно ни классифицировать гениев, ни пересчитывать их.

Бойся ранимого человека, который бросается обороняться до того, как на него напали.

Деспотизм чувствительного человека тяжелее, чем деспотизм волевого. Чувствительный капризней, волевой постояннее. Кроме того, волевой требует только послушания, а чувствительный — любви.

О свободе воли. Кажется, я правильно предпочитал говорить о психологии свободы воли, и о том, что детерминировано все, но не все предсказуемо. Сегодня ночью (9—10 сентября) старался понять, что же означает в моем сознании ощущение свободы моей воли. Может быть, добываемое с некоторым трудом, но трудом успешным и радостным совпадение того, чего я хочу, с тем, что я могу, то есть желаемого с возможным. Этому противоположно и воспринимается как насилие, полная неосуществимость моего стремления, несвобода, гнет ненавистной необходимости.

Что же делает возможным освобождение моей воли? Способность моего разума найти непредопределенность вне себя, в окружающем мире или во мне самом.

Эта непредопределенность скрывает в себе тысячи обходных путей. Обретая знание нужного из этих путей и ведущего к совпадению «хочу» и «могу», я подтверждаю Гераклита, потому что, вступая дважды в поток жизни, который через мгновение уже не тот, что был, и я сам другой.

Чувство свободы моей воли возникает, когда достигнут детерминизм в совпадении моего желания с внешним миром. Чувство несвободы рождается из полного и неустранимого противоречия между детерминизмом моей внутренней жизни и детерминизмом действительности вне меня. Оба эти детерминизма связывают меня как пленника. Но для достижения чувства свободы, которое дарит их синтез, необходима переместимость, непредопределенность и во мне, и в окружающем мире. Тогда возможен поиск, то есть творчество. Значит, надо пройти через две непредсказуемости, одну внешнюю, другую в себе самом. Кроме свободы воли есть свобода безволия.

Все детерминировано, в том числе и воля. Но она может быть непредсказуема. Обществу не безразлично, для чего ты свободен. Для лени, для бездействия, для покорности, для рабства, для произвола, для преступления. Высшая форма свободы — неповторимость для творчества. Она возможна оттого, что в окружающем мире и во мне самом неисчерпаемый источник переместимости возможностей. Не это ли имел в виду Демокрит, когда писал о гладких атомах души?

Subscribe
Comments for this post were disabled by the author