Oleg А. Chagin (olegchagin) wrote,
Oleg А. Chagin
olegchagin

Category:

Непринцев Ю.М. — автор картины «Отдых после боя»

Мы все хорошо знаем эту картину «Отдых после боя» Ю.

Непринцева. Она стала золотым фондом нашей истории, запечатлённой в живописи. Так точно, нам кажется, уловил художник настроение солдат, их лица, позы, улыбки. Сам художник воочию наблюдал войну, сражаясь за Родину. Сразу вспоминаешь Василия Тёркина из поэмы Твардовского. Это он на картине, или похожий на него солдат. Художник работал над ней пару лет и выставил на Всесоюзной выставке в Москве, где её по достоинству оценили и зрители, и друзья по творческому цеху. За картину Непринцев получил Сталинскую премию и работа разошлась по Союзу в миллионах открытках, книгах и учебниках.

Картину, как ценный подарок вручили руководителю КНР Мао Цзэдуну. В 1953 году Юрий Непринцев пишет вторую авторскую версию картины для Георгиевского зала московского Кремля, а в 1955 году — третью версию для Государственной Третьяковской галереи. Пожалуй, эта самая популярная картина художника, хотя на тему войны он создал много произведений. Познакомится с некоторыми из них можно из статьи, когда-то опубликованной в журнале «Художник» №2 за 1989 год.

Беседа с мастером

Действительный член Академии художеств СССР, народный художник СССР Юрий Михайлович Непринцев живет и работает в Ленинграде. Многие его живописные и графические произведения посвящены событиям Великой Отечественной войны, участником которой он был. А его знаменитая картина «Отдых после боя» стала классикой советского искусства.

Ниже мы публикуем беседу нашего корреспондента с Ю. М. Непринцевым и отрывки из книги его воспоминаний, которая готовится к печати в издательстве «Художник РСФСР».

— Как вы оцениваете ситуацию, сложившуюся сегодня в изобразительном искусстве?

— Несмотря на мой возраст, меня не может не беспокоить судьба советского искусства, как оно будет дальше развиваться, кто и что окажет на это влияние. Думаю, не может не настораживать широкая (правда, только на первый взгляд) дискуссия, развернувшаяся в печати. Появилась масса статей, направленных против реализма, критикующих метод социалистического реализма. Достается и Академии как хранительнице реалистических традиций. Мне представляется, что все выступления носят односторонний характер. На страницы газет и журналов фактически не попадает мнение авторов, которые придерживаются другой точки зрения, тех, кто пытается противостоять потоку порой злобных, а иногда и просто фальсифицирующих действительность публикаций. В статье Д. Сарабьянова в «Литературной газете» (1987 г.) критические положения иллюстрировались подчас материалами, никакого отношения не имеющими к Академии. Для знающего суть вопроса выводы автора просто неубедительны. Зато людей, ориентирующихся хуже, легко ввести в заблуждение, а таких среди читателей «Литературки» может быть немало. Примерно подобного уровня и плана публикации А. Морозова, А. Каменского... Очень жаль, что мы, члены Академии, не получаем возможности высказать свои контраргументы и возражения в центральной печати, познакомить с ними широкий круг людей в период всеобщей гласности. Так что настоящей дискуссии, к крайнему сожалению, не получается

— В чем, по вашему мнению, причина подобного «крестового» похода против традиционной школы?

— Чаще всего Академию обвиняют в том, что она закоснела в своем традиционализме на уровне XIX века, причем относить русское искусство этого периода к категории второсортного стало типичным. Но, прежде всего, скажем, что это школа, давшая нам А. Иванова. К. Брюллова, В. Перова, И. Крамского и всех передвижников. И была она вовсе не плохая, как кому-то хотелось бы, а высокого художественного уровня. Кроме того, в корне неверно отрицать достижения в развитии современной живописной системы, хотя порой оно шло сложными путями.

Кстати, идея перевернуть в искусстве все вверх ногами — не нова. После подобных мероприятий в 20-х гг. И. Бродскому в свое время пришлось с огромными трудностями восстанавливать реалистическую школу. Был полностью пересмотрен уровень знаний и подготовки тогдашних студентов Академии. В результате часть пятикурсников была переведена на первый, а некоторые начинающие попали на третий и четвертый курсы. При этом главным критерием являлись умение и возможность выразить свои мысли и чувства, т. е. то, что определяет содержание искусства. И не будь принято таких решительных мер, пожалуй, не было бы ныне в советской живописи целого ряда блистательных имен. Школа, реорганизованная под руководством Бродского, имела реалистическое направление и все-таки значительно отличалась от существовавшей при передвижниках. Нельзя, естественно, ставить знак равенства и с сегодняшним днем.

Постоянные нападки на Академию — не случайность. Те, кто превозносит сейчас «авангард», игнорируют все, кроме начертанных на их знаменах имен Малевича, Кандинского, Филонова... Уничтожение же школы приведет к тому, что будущее нашего искусства будут формировать эти люди по собственному усмотрению, по своим представлениям о ценностях художественных произведений. И нам опять придется ждать нового Бродского, и кто знает, как долго. Здесь уместно перефразировать слова Репина, сказанные по другому поводу. Он говорил о том, что некоторым деятелям просто необходимо свергнуть авторитет академического образования и поставить на освободившееся место дилетантизм, который дает широкий спектр исканий, чаще всего не приводящих к положительному результату. Эта мысль точно характеризует сегодняшнюю ситуацию. Отвергаются традиции, знание, логическое мышление, наблюдение и изучение законов жизни и природы. Так рождается полный произвол, возводящийся в превосходную степень. Чтобы подобного не произошло, я уверен, просто необходимо сберечь школу, ибо истинное современное искусство питается из ее истоков.

Кроме того, те наши искусствоведы, которые склонны тянуться вслед за западными течениями модернизма, на этот раз, скажем прямо, припоздали. Действительно, в современном зарубежном искусстве царит формализм, вернее, царил. Совсем недавно к нам в Академию художеств из Америки прислали фотографии рисунков и этюдов, выполненных в хорошем реалистическом стиле. Оказалось, что студенты одного из университетов потребовали вернуть в учебное заведение профессоров, способных чему-то их научить, так как, по словам молодежи, ей надоело заниматься белибердой. Мы заключили соглашение о межвузовском сотрудничестве, о проведении выставок учебных работ американских студентов в Ленинграде и советских за рубежом. Так что же получается — на Западе уже одумались, а...

Да и у нас, удивительно, но факт, вопрос о «затхлости» школы муссируется только некоторыми нашими критиками по изобразительному искусству. Мне пока не приходилось слышать высказываний о том, что в балете или музыке отпала необходимость в школе. Учиться танцу начинают с русской классической школы. Методика, созданная Вагановой, существует до сих пор, и лучшие советские артисты балета воспитаны именно на ее образцах. Все новации в балете так или иначе базируются на данной основе. А как постигается виртуозное владение скрипкой? Если начинающий музыкант не умеет играть на инструменте, то никому в голову не приходит, что его не надо учить. В чем же особенность изобразительного искусства? Ведь, по мнению части искусствоведов, прогресс здесь невозможен без полного уничтожения созданного ранее. А вот классический и современный балет прекрасно сосуществуют. Сколько лет ставится «Жизель», но никто не говорит, что спектакль устарел и что на сцене имеет право жить только нечто новое. К сожалению, наоборот, постановки, организованные в массовом порядке, забываются через год–два.

— Считаете ли вы обоснованными упреки в адрес изобразительного искусства в том, что оно не слишком оперативно откликается на события современной жизни?

— Меня часто спрашивают, почему вы, художники, не откликаетесь на злободневные темы, не создаете полотен, вызывающих такой же острый интерес, как некоторые работы кинематографистов или литераторов? Что же, можно, конечно, изваять гигантского бюрократа или создать не уступающую ему по метражу мозаику, изображающую очередь. Но что делать с такими «шедеврами» через пару лет? Сбивать зубилом? Между прочим, подобных вещей мы уже «натворили», и теперь они не несут уже ни смысловой нагрузки, ни декоративно-украшательской. Видимо, не надо торопиться запечатлевать на века все события без разбора, какими бы актуальными они ни казались.

Конечно, нельзя оставаться глухим к тому, что происходит в жизни страны. Но нельзя решать философские и этические вопросы так «голо» и прямолинейно, как это порой делается сейчас на сцене или в литературе. Отвечая на насущные проблемы общества, надо создавать не однодневки на ту или иную тему, а подлинно глубокие произведения. Но это зависит уже от талантливости художника. Правда, различные произведения выполняют различные функции и относятся к разным категориям в искусстве. Например, я очень люблю творчество Константина Симонова. Во время войны не раз читал бойцам накануне боя стихотворение «Убей его». Тогда оно было необходимо нам, как воздух, а сейчас — не звучит, потеряло свою значимость в мирное время. Трилогией же «Живые и мертвые» молодежь зачитывается и сегодня. Эта книга, как памятник о войне, не может не тревожить сердца.

Итак, нельзя смешивать функции различных жанров. Нельзя требовать от живописи и монументальной скульптуры того, что им не свойственно — сиюминутной публицистичности. Для этого существуют мобильные графика, карикатура, плакат. Они-то прекрасно справляются со своими обязанностями, живо реагируют на все события. В живописных полотнах, где одно мгновение «застывает» надолго, не стоит делать временное явление содержанием картины. Такая тенденция, к сожалению, существует, и я считаю ее глубоко неверной. Все написанное должно быть продумано и прочувствовано, в противном случае художественное произведение не сможет воздействовать на зрителя, а значит, нельзя рассчитывать на его эмоциональное восприятие.

— Существует ли, на ваш взгляд, критерий нравственности и безнравственности в искусстве?

— На такой прямой вопрос трудно ответить, но, безусловно, такой критерий есть — это чувства, которые пробуждает данное произведение. И главное, какие они — низменные или высокие? По-моему, это единственно правильный критерий.

Кстати, меня очень беспокоит, что на эту тему много говорят. Часто выходит человек на трибуну и начинает долго «распинаться» о морали, этике и прочих нравственных категориях, а через минуту после выступления у такого оратора подчас элементарной житейской порядочности не остается, речи в высоком «штиле» сменяют устройство личных дел, решение меркантильных интересов. Поэтому я боюсь людей, разглагольствующих о морали и высоком искусстве. Ведь те, кто действительно живет по высоконравственным законам, об этом не болтают, для них просто естественно только так жить и работать.

(Беседу вела Т. ПИЛЮГИНА)

Из воспоминаний Ю. Непринцева

...Никогда не забыть раннего утра, когда был получен приказ и наша рота отправилась в поход. Было еще совсем темно, на площади Труда нас ждали пустые трамваи, мы разместились в них и двинулись, не зная, кроме командира роты, места нового назначения. (Впечатления от этой поездки на фронт на трамвае и легли в основу одного из сюжетов в моей серии офортов «Ленинградцы»). Мы доехали до последней остановки у Володарского моста, построились и перешли его. Я обернулся и увидел город, освещенный восходящим солнцем, заиндевевший, тающий в легкой дымке. И как-то защемило в горле от этой картины, от неизвестности, от прощания с городом, надолго ли?

Хотя стоял конец ноября, но зима была уже в полной силе. Шли мы мимо опустевших деревень, все время вдоль Невы, до того места (в районе Овцино), откуда уже отчетливо доносилась пулеметная и ружейная стрельба. На левом берегу, за изгибом реки были немецкие позиции. Командир, боясь вести роту под обстрел, увел нас вглубь, от реки подальше. Теперь мы шли зимним лесом, порядком выдохшиеся и, наконец, услышали команду: «Привал». В мое сознание сугубо городского жителя глубоко врезался своей необычайностью этот сказочно заснеженный лес, нетронутый гладкий снег, измятый только там, где устроились на привал бойцы: лапы елей с большими пластами чистого снега... И тишина. Особая тишина зимнего леса. Сидящие на снегу усталые люди: кто поправляет портянку, кто закручивает самокрутку из махорки, кто грызет сухарь или кусочек сахара. Это впечатление, видимо, долго таилось в моей памяти, и только значительно позже, после войны, возникло снова, войдя основным компонентом в мою картину «Отдых после боя».

...И еще одно мне запомнилось — это первое знакомство с поэмой Твардовского «Василий Теркин». Смена полевого караула отдыхала на нарах в землянке, которая служила и «дежуркой» дежурного по части. Меня поражало сильное, удивительно эмоциональное восприятие бойцами отрывков или глав из поэмы, печатавшихся в центральной «Правде». Кто-то из красноармейцев хорошо читал очередной отрывок. Я видел, как светлели лица уставших людей, какой дружный смех вызывали отдельные строфы. А время было суровое, скудный паек был сжат блокадой, голод в городе, а у многих там были близкие. И все это отступало при чтении «Василия Теркина», этого замечательного произведения о войне.

Мне часто приходилось приезжать в блокадный город, но первого свидания с ним в феврале 1942 года забыть просто нельзя. В тот приезд в Ленинград я решил навестить своих друзей в Союзе художников. Не скрою, с волнением я шел к известному зданию на ул. Герцена, 38. Заиндевевшие фасады, окна или выбиты, или заклеены крестами белой бумаги. Вот знакомый подъезд. Вхожу, холод охватывает меня. Шинель, которая берегла меня в стужу этой зимы, здесь совсем перестает греть — так промерзло здание. Иду знакомым вестибюлем, поднимаюсь по широкой лестнице, потом коридором и на третий этаж в мастерскую В. Серова. Я неоднократно бывал в этой мастерской до войны, много было переговорено здесь об искусстве, неоднократно смотрел многие работы Владимира Александровича. И вот вхожу. За эти месяцы я ничего не знал о жизни в Союзе художников — был в полном отрыве от Ленинграда. Показались удивительно незнакомыми лица товарищей по искусству, которых давно не видел. Какие-то невероятные одеяния: кофты, башлыки, шарфы. Хотя в мастерской и было гораздо теплее, чем в коридорах, — топилась железная печурка, — но промерзшие и полуголодные люди кутались тогда во что возможно, чтобы сберечь тепло. Серов был в военной форме, в меховых унтах и меховой безрукавке, похудевший, но полный жизни и свойственной ему уверенности. И. Серебряный в углу рисовал какой-то эскиз к плакату. За время, что я был у них, заходили и В. Пакулин, причудливо закутанный так, что был виден только его острый нос: он ведь работал на улице, писал городские пейзажи, и Н. Павлов, худой, с неизменной своей прической под горшок, только покороче, чем до войны. Заходили В. Курдов и еще кто-то. Они стали расспрашивать меня о положении на фронтах, но что я мог им тогда рассказать, зная лишь маленький отрезок фронта на Неве. Мог только подтвердить решимость отстоять Ленинград. Мне было ясно видно, что в этой мастерской находится штаб ленинградских художников, художественная жизнь не замерла, все полны творческих планов, люди работают не покладая рук. Все для фронта, все для победы! Живопись, плакаты, «Боевой карандаш»... Они считали себя мобилизованными и, несмотря на труднейшие условия, отдавали все силы на борьбу против ненавистного врага. И мне стало как-то обидно, что я не участвую в работе этого замечательного коллектива. Художники разных творческих почерков, не похожие один на другого, с разным пониманием живописи объединились в общем устремлении.

В дальнейшем я не раз бывал в Союзе художников, когда отбирали работы для всесоюзной выставки «Фронт и тыл», когда работали над выставкой «Оборона Ленинграда». Но первое посещение не забудется, именно из-за этого чувства зависти, что художники делают такое нужное, огромное дело. После войны я узнал, что имя Серова упоминалось одним из первых в гитлеровских списках на уничтожение.

...В 1943 году к нам в Ленинград приезжал от Главного политуправления флота московский художник Б. Пророков... Интересовался, что мы делаем. Я как раз работал над листовкой против Манергейма и финских фашистов. Никак у меня не получался сам Манергейм, да еще в карикатурном виде. Пророков сел и стал рисовать его голову... Лицо стало и характерно, и в то же время карикатурно. Вообще Пророков произвел на меня приятное впечатление: очень мягкий, с большим чувством юмора. Его рассказы были кратки и полны тонкой ироничности, я был очарован его непринужденностью.

В феврале 1943 года открылась в Доме офицеров выставка работ художников Ленинградского фронта и художников Балтфлота. Открытие происходило в очень торжественной обстановке, был издан каталог. Вот он лежит передо мной — реликвия военного времени, маленький каталог, с перечнем работ авторов, с прекрасной статьей Бродянского, известного тогда журналиста. Вообще это было целое событие в художественной жизни Ленинграда.

Помню, летом 1943 года зашел в нашу «альма матер» — в Академию художеств. Активная группа сотрудников во главе с архитектором В. Ф. Твелькмейером работала, охраняла здание, помогала различным военным учреждениям, давала работы студентов во временное пользование для украшения госпиталей и особенно военных домов отдыха.

Приняли меня радушно. Я получил разрешение подняться в парадные залы. Поразил вид этих пустых, почти полностью с выбитыми окнами залов. Стекла так и хрустели под ногами. В окна был виден, правее здания Сената, стоявший на приколе крейсер «Киров». Это было его постоянное место, но во время боевых стрельб он отходил от набережной на середину Невы и вел огонь. Вот эти боевые залпы и были одной из причин того, что в наших прекрасных — «рафаэлевском» и «тициановском» — залах гулял вольный ветер... Сделанный мною тогда рисунок крейсера часто воспроизводился в печати.

Как-то, уже в послевоенные десятилетия, меня на одной из выставок в Академии художеств познакомили с еще молодой женщиной. Она хотела, чтобы я приехал к ним удостоверить, что копия моей картины «Отдых после боя», которая находится у них на даче, действительно мною авторизована. Я узнал, что это жена маршала Жукова. Желание увидеть маршала, самого популярного военачальника Великой Отечественной, не дало мне возможности отказаться, хотя я и знал заранее, что авторизованных копий всего две и они никак не могут находиться у Георгия Константиновича. Мы договорились, что в любой удобный день за мной пришлют машину.

...Ехать надо было на дачу поблизости от Москвы. Со мной был помощник президента Академии художеств Крутиков. Встретила нас жена маршала и девочка лет тринадцати, последняя его дочка. Меня провели через весь нижний этаж в гостиную, где я увидел копию моей картины. И хотя на ней было выведено каллиграфически с лицевой стороны, что копию авторизовал такой-то, я с первого взгляда увидел, что моей руки там не было. Да и надпись об авторизации была сделана на живописном поле в углу. Я сразу заглянул на обратную сторону полотна, там я ставил свою личную подпись в случае авторизации. Я об этом откровенно и сказал жене маршала. Однако она гостеприимно усадила нас, и через минуту вышел Георгий Константинович, который опирался на ее руку. Меня поразили черты его лица. Сколько раз я делал его портреты с фотографий, и как он был сейчас похож и не похож. Тут же рядом стоял бюст Георгия Константиновича работы Е. Вучетича. Но надо сказать, видимо, Жуков очень изменился. Первые его слова были: «Да, мне пришлось провести самую страшную битву из всех моих сражений, я говорю о моей болезни. Я вложил всю волю, чтобы победить ее, и победил». Правда, правая рука была несколько малоподвижна, хотя он ей и двигал во время разговора, но опирался на палку и жестикулировал больше левой, держа правую на коленях. Вопрос о подлинности моей картины его, видимо, не волновал, но он сказал о ней несколько одобрительных фраз.

Два часа беседы протекли незаметно. Он дал знак жене, она взяла один из экземпляров книги Георгия Константиновича, его «Воспоминания», сделала надпись, а сам Жуков поставил подпись, сетуя на непокорную правую руку. Впрочем, подпись оказалась твердой и четкой. Вскоре мы распрощались с хозяевами, провожали нас приветливо и принимали с русским гостеприимством. Я обещал Жукову свою монографию и хорошие репродукции и потом послал их ему.

———————

Юрий Непринцев родился в дворянской семье в Тифлисе в 1909 году. Долго поступал в Академию. В то время она всё время реорганизовывалась. Учился у известного художника — Бродского, который заступился за своего ученика в связи с его «непролетарским» происхождением. Ученик повторил судьбу своего учителя. Ю. Непринцева, как до него Бродского, травили за то же, за что перед этим хвалили. Это происходило при изменении политической конъюнктуры. Всё это можно прочесть здесь: http://neprincev.narod.ru/biografiya.htm

Приведу всего несколько фактов, которые мне показались важными в связи с предыдущей статьёй об этом уважаемом художнике.

Во время блокады погибло много работ Непринцева в аспирантской мастерской Академии. Вместе с другими он подал заявление о зачислении в добровольцы и с группой художников из Союза рыл окопы под Ораниенбаумом.

В первые дни войны Ю. Непринцев вместе с архитектором М.К. Бенуа участвует в маскировке одного из заводов Ленинграда. С июля 1941 г. по октябрь 1942 г. он — командир взвода морской пехоты, который охранял дивизион дальнобойной артиллерии. С ноября 1942 г. до конца войны Ю. Непринцев — художник Политического Управления Балтийского Флота. Во время войны он не создавал картин и графических работ, посвященных боевым действиям и блокаде Ленинграда. Его интересовало то, с чем он сталкивался ежедневно, — люди, их характеры, темпераменты, настроение. Будучи командиром взвода, он писал карандашом небольшие портреты своих боевых товарищей-балтийцев. В Потуправлении Балтийского Флота Ю. Непринцев вместе с другими художниками — В. Пророковым, В. Соколовым, С. Боимом — выпускал сатирические плакаты, объединенные общим названием «Балтийский прожектор». С 1941 по 1945 гг. Ю. Непринцев принял участие в восьми художественных выставках, в том числе, в знаменитой Всесоюзной выставке «Героический фронт и ты», состоявшейся в Москве в 1942–1943 гг.

Война закончилась, практически потерь не было кроме того, что после перенесенной в 1944 г. дистрофии и нервного истощения жена художника М.А. Тихомирова навсегда потеряла свой замечательный певческий голос, которым очень гордилась, и возможность иметь детей. Вот такое оно — эхо войны.

Но художник продолжал напряжённо трудится. Вот что он пишет о своей самой известной картине сам: «Сюжет сам возник из живых воспоминаний военных лет: зимний лес, заснеженная поляна, группа бойцов, слушающих веселого рассказчика в короткий перерыв между боями. Когда я живо представил себе эту много раз виденную сцену, мне сразу вспомнился и всеобщий фронтовой друг — Василий Теркин. И заново плененный этим чудесным, глубоко правдивым образом, я не расставался с ним до конца работы над картиной…»

Ю.М. Непринцевым после войны были созданы более 300 законченных произведений. В 1961–1967 гг. он создает серию офортов под общим названием «Ленинградцы», которые завоевали искреннюю любовь блокадников. Все 17 графических листов были связаны общей темой и составляли единый стилистический ряд. Автор построил композиции офортов на контрасте черных и белых плоскостей, полностью проработав всю изобразительную поверхность, оставив чистым только светоносный слой бумаги. В каждом листе зрители до сих пор ощущают время и драматизм событий блокадной поры, внутреннюю эмоциональную напряженность.

Художник много работал в книжной иллюстрации. Им были оформлены роман В. Гюго «Труженики моря» (1951 г.), сборник рассказов Л. Соболева «Морская душа» (1958 г.), рассказы В.Г. Короленко «Дети подземелья», «Морские рассказы» К. Станюковича (1951 г.). Самой известными работами Ю.М. Непринцева в этой области стали его иллюстрации к книге А. Голубевой «Рассказы о Сереже Кострикове» (1949 г.), посвященной детству и юности С.М. Кирова.

———————

В 90-ые годы его просто стали травить. Представляете! «Теперь» стало можно и ему не простили его успех. Его всенародно любимую картину.

В 1994 г. московская галерея «Риджина» приобрела у художника мозаику его работы «Метростроевцы». Каково же было удивление Юрия Михайловича, когда по телевидению прошла громкая рекламная кампания выставки «К.Звездочетова — Ю.Непринцева» под названием «Артисты — Метростроевцам». В небольшом зале галереи друг напротив друга висели мозаика и картинка-карикатура неизвестного Ю.М. Непринцеву Звездочетова. В центре зала бил фонтан с вином. Комментируя выставку, один из российских телеканалов заявил: «85-летний Юрий Непринцев на выставку не явился».

В сентябре 1996 г. «тучи» вокруг Юрия Михайловича сгущаются и в институте им. И.Е. Репина: ему предлагают уйти на пенсию, он узнает, что, как в свое время было с И.И. Бродским, ведется агитация с целью не допустить запись студентов в его мастерскую.

Будучи в течение всей своей жизни нерелигиозным, неожиданно для окружающих Юрий Михайлович выражает пожелание поехать в Иерусалим, посетить христианские святыни. Впервые в жизни он читает Новый Завет. Некоторые евангельские сюжеты он сопоставляет со сценами из «Мастера и Маргариты» С.А. Булгакова и начинает писать картину «Шествие с Голгофы»: «И весь народ, сошедшийся на сие зрелище, видя происходившее, возвращался, бия себя в грудь». Пустынная Голгофа, три скорбных креста, возвращающиеся в Иерусалим свидетели свершившейся казни. На их лицах разные выражения — скорбь, растерянность, подавленность, ужас от последних слов Христа: «Или́, Или́! Лама́ савахфани́?» (то есть: Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?). На их лицах нет только радости. И при работе над этой картиной Мастер остался реалистом — все идущие с Голгофы были написаны им с одного человека — с его внука (от сына первого неудачного брака). 20 октября 1996 г. у него на руках Мастер умер.

Subscribe
Comments for this post were disabled by the author