Уже десять лет Анна Радлова переводит Шекспира. Это принесло ей немалую славу. Когда она перевела «Отелло» и «Ричарда III», журналы празднично поздравили читателей. «Литературная энциклопедия» в восторге от этих переводов. «Шедевры переводческой работы»,—громко восхищается она. Между тем стоит только бегло взглянуть на эти «шедевры», и всякому станет ясно, что они не передают ни поэтичности шекспировских стихов, ни их красоты. Вникая, например, в эту фразу ее перевода: Коль глупость с красотой: здесь дело (?) тонко (?), читателю вовек не догадаться, что у Шекспира написано так: «Та женщина, которая красива, никогда не бывает глупа». А когда читаешь у нее, например, такую сентенцию: С презрением (?) кто смеется вóру вслед, Тот убавляет груз (?) возникших (?) бед,— спрашиваешь себя после каждого слова: что за груз? что за возникшие беды? и почему уменьшится груз этих загадочных бед, если кто-нибудь, хотя бы посторонний прохожий, презрительно засмеется вслед убежавшему вору? Разгадка этого ребуса — в подлиннике. Там ясно сказано, что речь идет не о каком-нибудь постороннем прохожем, а о том человеке, которого сейчас обокрали. Шекспир говорит об ограбленном, то-есть о сенаторе Брабанцио, у которого мавр похитил любимую дочь. Выбросить слово «ограбленный» — значит лишить эту сентенцию смысла. Из-за неточности и отрывочности радловских фраз читатель чуть ли не каждую строчку поневоле атакует вопросами: где? кто? как? почему? когда? Но главная беда переводов Анны Радловой отнюдь не в этом затмении смысла. Есть в них более тяжкий порок, который заключается в полном уничтожении интонаций Шекспира. Отрывистыми, кургузыми, куцыми фразами говорят у нее чуть ли не все персонажи великих трагедий. В подлиннике, например, Дездемона говорит перед смертью: «Я не знаю, чего бы мне бояться, так как никакой вины я за собой не чувствую». Вместо этой слитной и связной, логически четкой фразы Анна Радлова заставляет ее выкрикнуть три коротышки: Боюсь... — Чего же, без вины! Словно у Дездемоны грудная жаба, и она задыхается после каждого слова. Судя по переводу Анны Радловой, чуть ли не все персонажи «Отелло» страдают той же тяжелой болезнью. Кассио, например, должен бы, по Шекспиру, сказать связную и слитную фразу: «Теперь вы ревнуете и вам кажется, что это подарок от какой-нибудь любовницы». Но астма заставляет его выкрикнуть три коротышки — одну за другой: Уж стали ревновать! Уж будто от любовницы! Уж память! (?) Уж! Уж! Уж! Это троекратное уж еще сильнее подчеркивает отрывочность его астматической речи. В подлиннике нет ни ужей, ни восклицательных знаков, ни пауз после каждого возгласа. У венецианского мавра, у Родриго, у дожа оказывается такая же астма. Превращая в обрубки огромное количество шекспировских фраз, переводчица зачастую отсекает слова, без которых фраза становится непонятна, а порой и бессмысленна. Что значат, например, такие ребусы? Иначе я скажу, что гневом (?) стали... Или: Сказать, кто я, ничто (?) не ослабляя (!), Не множа (?) злобно. Или: Но умереть должна — других обманет. Или: Хоть поклянусь, что видел сам. Чрезмерно! Все эти культяпки человеческой речи не имеют, конечно, ничего общего с поэзией Шекспира. Если каждый актер, играющий какую-нибудь роль в радловском переводе «Отелло», принужден говорить как астматик, какая может быть живая интонация в его задыхающихся, конвульсивных, прерывистых выкриках! Ведь одно дело, если Дездемона, прося Отелло о прощении Кассио, скажет: «Но скоро ли это случиться?» И другое дело, если она брякнет отрывисто: «Но срок?» В этой коротышке: «Но срок?» нет и не может быть никаких интонаций. В погоне за бессмысленной краткостью фраз Анна Радлова вконец уничтожила то широкое, свободное, прихотливое течение речи, которое свойственно шекспировской дикции. Принуждая героев Шекспира то и дело выкрикивать отрывочные, бессвязные фразы: «Но срок»... «Но вот — порок»... «Пристойны (?) вы?»... «Кровав (?) я буду»... «Полдуши пропало»... «Что вам сказала?»... «Фонарей!»... «Черный я?»..., — Анна Радлова тем самым огрубляет их богатую душевными тональностями, живую, многокрасочную речь. Трудно актерам играть Шекспира в этой радловской версии! Они хотят говорить то мечтательно, то вдумчиво, то скорбно, то величаво, то нежно, а их заставляют по-фельдфебельски рявкать. Рецензенты почему-то заметили только грубость ее словаря. Но, право же, эта грубость ничто по сравнению с грубостью ее интонаций. В самый разгар многошумных триумфов Анны Радловой нашлись серьезные и проницательные критики, которые, проанализировав ее перевод «Отелло», тогда же указали в печати, что в некоторых своих частях он являет собою «надругательство над русской речью» и, кроме того, изобилует «искажениями смысла, образов, ритма, интонаций и стиля оригинала»...*) Спрашивается: почему их статьи, написанные с большой эрудицией, не оказали ни малейшего влияния ни на Анну Радлову, ни на ее восхвалителей? Почему Анна Радлова в новом издании «Отелло» (1939) не исправила ни одной из тех вопиющих ошибок, на которые ей было указано критикой? И почему переводы Анны Радловой попрежнему считаются «классически точными», «лучшими из переводов Шекспира», «шедеврами»? И не пора ли поставить вопрос о необходимости новых, более точных — и более художественных — переводов? К. ЧУКОВСКИЙ. ——————— *) Л. Боровой. «Шекспир Анны Радловой». «Литературный критик», 1936, кн. 4. В. Кожевников «Отелло» Анны Радловой», там же, кн. 9. («ПРАВДА». 25 ноября 1939 г., № 326 (8011), с. 4.)