Oleg А. Chagin (olegchagin) wrote,
Oleg А. Chagin
olegchagin

Categories:

А. В. ВОЛКОВ О ФОЛЬКЛОРНЫХ КОРНЯХ БАЛЛАДЫ И. В. ГЁТЕ «ЛЕСНОЙ ЦАРЬ»

Между тем с настоящим «хозяином» тумана мы уже столкнулись.

Это ольховый пень, торчащий в болоте, или болотный царь, а точнее — царь ольхи, в изобилии произрастающей по берегам скандинавских болот. Ольховый король — одно из страшнейших чудовищ юга Скандинавии и Германии.

Нижеследующие строки говорят сами за себя:

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —

«Родимый, Лесной царь в глаза мне сверкнул:

Он в темной короне, с густой бородой». —

«О нет, то белеет туман над водой».

Переводя балладу И.В. Гете «Erlkonig», или «Ольховый король» (1782), на русский язык, В.А. Жуковский назвал ее «Лесной царь» (1818). Грубой ошибки он не совершил, ведь и леший живет на болоте, а болотница «приходится теткой лешим и лесным девам». Ошибка переводчика заключалась в смене настроения самой баллады, что блестяще доказала М.И. Цветаева в статье «Два Лесных царя» (1933).

Прежде всего, был искажен облик самого царя. «Отец, ты не видишь Лесного царя? — спрашивает встревоженный мальчик в стихотворении Гете. — Лесного царя в короне и с хвостом?» Хвост обозначен словом Schweif, присваиваемым в немецком языке хвосту льва и дьявола. «У Жуковского мы видим старика, — пишет Цветаева, — величественного, “в темной короне, с густой бородой”... Нам от него, как от всякой царственности, вопреки всему все-таки спокойно. У Гете неопределенное — неопределимое! — неизвестно какого возраста, без возраста, существо, сплошь из львиного хвоста и короны, — демона, хвостатости которого вплотную соответствует “полоса” (лоскуток, отрезок, обрывок [1]) тумана, равно как бороде Жуковского вообще — туман над водой вообще».

У Жуковского младенца готовятся встретить прямо-таки олимпийские в своем величии дочери Лесного царя:

Ко мне, мой младенец; в дуброве моей

Знаешь прекрасных моих дочерей:

При месяце будут играть и летать,

Играя, летая, тебя усыплять.

У Гете дочери царя ближе и отчетливее: «Мои дочери чудно тебя будут нянчить, мои дочери ведут ночной хоровод, — убаюкают, упляшут, упоют тебя» (очевидно, до смерти).

У Гете ребенок удивляется слепоте отца, не замечающего Лесного царя и его дочерей, а у Жуковского плаксивые вскрики ребенка походят на бред больного. Не теряя самообладания, отец из русского перевода успокаивает занемогшее дитя: «О нет, все спокойно в ночной глубине. То ветлы седые стоят в стороне». В немецкой балладе он впадает в отчаяние от слов сына и старается убедить самого себя в их неистинности: «Мой сын, мой сын, я в точности вижу...» (ветлы). Верь моим, а не своим глазам, если поверишь себе — погибнешь!

Цветаева верно уловила основную разницу между переводом и оригиналом: у Жуковского ребенок гибнет от страха, у Гете — от самого Лесного царя. Добрый Жуковский пожалел и ребенка, и читателя, смягчив, устранив древний ужас. Дитя умирает от лихорадки, от нервов, от ночной сырости, от чего угодно, но только не от своих видений, в реальность которых русский поэт не поверил. Да и может ли навредить малышу дедушка с бородой? Мудрый Гете суров и правдив: лесной демон, туманом стелющийся над водой, уничтожил, убил ребенка. «Есть вещи больше, чем искусство, — заключает поэтесса. — Страшнее, чем искусство».

Кто же он, этот демон? Посвященная ему датская легенда была переведена на немецкий язык И.Г. Гердером под названием «Erlkonigs Tochter» («Дочь Ольхового короля»). Предполагают, что Гердер допустил оплошность, назвав Ольховым королем (Erlkonig) датского короля эльфов (elle(r) konge), поскольку по-датски «ольха» и «эльф» пишутся почти одинаково. Так думал, в частности, Я. Гримм, указавший в качестве источника немецких преданий об Ольховом короле скандинавские баллады, в которых действуют король эльфов или его дочь (elverkongens clatter).

Приведем примеры таких баллад. В сборник, опубликованный в Дании в 1778 г., вошла песня «Дочь короля эльфов», представлявшая собой переложение более ранней баллады «Сэр Олаф» (1739). В 1854 г. эта песня была обработана датским композитором Нильсом Гаде для кантаты «Эльверскуд».

Сэр Олаф, привлеченный в лесу чудесной музыкой, не хочет танцевать с дочерью короля эльфов, мотивируя свой отказ верностью невесте. Принцесса эльфов грозит ему: «Если в танец со мной ты не встулишь, то болезнь и смерть тебя преследовать будут». Но Олаф упорствует, и она бьет его между лопаток, сажает на коня и отправляет домой к суженой. Дома он чувствует недомогание, а утром невеста обнаруживает его труп.

Трагедия повторяется в шведской балладе «Улов и эльфы»:

Принцесса эльфов машет рукой:

«Улов, иди танцевать со мной!»

«С тобой танцевать не стану я,

Мне не велит невеста моя»...

Улов коня повернул назад,

Недуги за Уловом спешат...

За красный полог невеста зашла

И мертвого Улова нашла.

Невеста и мать героя умирают от тоски.

Комментаторы совершенно справедливо замечают, что подобные баллады не укоренены на Севере, а занесены туда кельтами и их потомками, вероятнее всего, из Бретани. Мы и сами прекрасно помним легенды о бретонских рыцарях и Корриганах.

Специфически скандинавским является только мотив удара в спину, связанный с поверьем, что внезапная болезнь, влекущая за собой смерть, бывает причинена невидимой стрелой, пущенной в человека эльфом. «Когда они проезжали Соколиную Гору, то услышали звук, будто на горе зазвенела тетива, и в следующий миг Хермунд почувствовал резкую боль под рукой, и им пришлось поворачивать назад: недомогание его усиливалось» (Сага о союзниках, 12). Комментируя этот эпизод, А.В. Циммерлинг вспоминает о вышеизложенном поверье и пытается связать стрелу эльфов с инфарктом или инсультом, случившимся с Хермундом: «“Удар”, то есть внезапная резкая боль, сопровождающаяся патологическими изменениями, обычно обозначался тем же словом, что “выстрел”».

Неужели Гете повторил ошибку Гердера и принял короля эльфов за Ольхового короля? Доля истины в таком утверждении есть. Кружащиеся в хороводе дочери Лесного царя, видимо, перекочевали в балладу Гете из рыцарских легенд. Но не сам король, живущий самостоятельной жизнью, что хорошо видно и из сказок Андерсена (на датском языке ольха обозначена словом elletrae).

В германо-скандинавском фольклоре Ольховый король служит источником смерти. Он напускает болотный туман, насылает болезни, как мара, и, вероятно, умеет колдовать (вспомним о тумане, наколдованном Эйвиндом по прозвищу Болото). Гете обратился к его образу после ночной встречи с незнакомцем. Однажды поздней ночью поэту привиделась темная фигура со свертком в руках. Фигура на большой скорости проскакала мимо ворот сельского дома, в котором гостил Гете. На следующий день ему сообщили о фермере, отвозившем смертельно больного сына к врачу.

Саамский тезка Ольхового короля — Лейб-Ольмай, или Ольховый человек, повелитель леса, охраняющий всех лесных животных, за исключением медведя, но сам принимающий медвежий облик. На зловещую фигуру в тумане он ничуть не похож. Финно-угорские народы почитали ольху как священное дерево, напоминающее человека, — ведь под корой она была красная. Из-за кровавого цвета древесины, преждевременного сбрасывания зеленых листьев и приверженности к болотам и торфяникам, где не растут другие деревья, североевропейская ольха приобрела репутацию дьявольского творения, «призрака тумана».

[1] Буквально — «струйка (полоска) тумана» (Nebel streif).

Волков А. В. Мистическая Скандинавия. — М.: Вече, 2015. — С. 270-276.

Subscribe
Comments for this post were disabled by the author