Oleg А. Chagin (olegchagin) wrote,
Oleg А. Chagin
olegchagin

Categories:

«млекопитающее», «пресмыкающееся», «самосознание» и др.

Обилие усвоенных русским литературным языком церковнославянских формо- и словообразовательных моделей сослужило хорошую службу при развитии терминологии культуры и науки в период с середины XVIII до середины XIX в.

Очень многое из того, чем пользуется сегодня интеллектуальный мир на русском языке, носит церковнославянские приметы: «млекопитающее», «пресмыкающееся», «самосознание» и др.

Интерес здесь представляют такие примечательные пары, как «совесть» и «сознание», «преображение» и «преобразование», «уверение» и «убеждение» и т. п.

Для их порождения послужили одни и те же исходные модели, одни и те же или синонимические лингвистические форманты, но обстоятельства их становления в языке различались, что показательно отразилось в их семантике. Так, греч. synoida, известное со времени писаний апостола Павла, попало на Русь в форме «совесть» вместе с переводом Апостола в незапамятные времена. Лат. conscientia, образованное по этой же греческой модели, вошло в русский язык в XVIII в. в форме «сознание», будучи поддержано нем. bekennen.

То же можно сказать о второй паре, восходящей к греч. methamorphosis. В истории третьей пары представлены некоторые осложняющие обстоятельства. Оба слова известны древнеславянским источникам, где имеют несходный смысл. «Уверением» означается, например, событие уверования ап. Фомы, произошедшее через неделю после Воскресения (Ин. 20: 26–29), тогда как «убеждение» по своей связи с глаголом «бедити» ‘принуждать’ имеет сильно отличающуюся семантику. Между тем под влиянием нем. überzeugen в XVIII в. эти два слова семантически сближаются, а затем каждое из них приобретает в ходе взаимодействия свое специализированное значение. Покинув религиозную сферу, «уверение» обозначает действие человека, направленное на то, чтобы вызвать у собеседника доверие, тогда как второе допускает возможность существования различных точек зрения на тварный мир и общественные отношения.

Во всех трех и других подобных случаях новая «европейская» семантика отражает объективистское (или релятивистское) мировоззрение. Семантическая разница между каждой парой русских слов характерна для двух разных типов культуры. Тот пласт отвлеченной интеллектуальной лексики, который пришел в язык с христианством, описывает космос с Богом-творцом в его центре и человека, постигающего Божий мир через веру. В новой картине мира исчезают иерархичность и исключительность отдельных проявлений мироздания, вся картина мира становится более однородной, характер Творения через метафоризацию приобретает всякий акт, так или иначе напоминающий его, человек описывается как один из многих объектов мироздания и вместе с тем как один из его субъектов, наряду с Богом и Природой.

В нашем случае важно подчеркнуть, что вслед за развитием умственной жизни в Европе русский мир, встав на тот же путь, использовал религиозную терминологию для создания нерелигиозной картины мира. Но совершить это без церковнославянского языкового наследия было бы просто невозможно за отсутствием в готовом виде каких-либо иных лингвистических средств.

Вся история освоения церковнославянского языкового наследия в период становления в России литературного языка на национальной основе имела своей первопричиной взаимодействие с современной европейской культурой. Соперничеством с последней объясняется трактовка церковнославянского языка как важнейшего элемента «национального наследия», равно как применение этого наследия для создания шкалы стилистического ранжирования языковых элементов.

Этой трактовкой церковнославянского ингредиента был открыт путь его семантическому обновлению. Сам антиклерикализм облекался в России в церковнославянские ризы.

А. А. Алексеев

Subscribe
Comments for this post were disabled by the author