September 16th, 2021

Начиная с появления речи ситуация изменилась

Традиции. Как механизм формирования и развития мозга человека

Наследственные изменения фиксируются в хромосомном материале.
Начиная с появления речи ситуация изменилась.
Дело в том, что головной мозг формируется после рождения под влиянием условий внешней среды. То есть есть биологические основания для развития мозга, и есть социальные причины для формирования мозга.

Социальные причины - связаны с коммуникациями, то есть определенного рода обмен информацией, в данном случае между поколениями. Само по себе формирование речи связано с формированием семьи и общины. Обучение речи и взаимоотношениям в семье и общине происходят по традиции - технологии обучения нового поколения.

Проявления традиций в виде технологии выращивания младенцев и детей, изготовления предметов, содержат речевой, эмоциональный и предметный компоненты, а так же соотношения между речью, эмоциями и двигательными навыками предметных действий.

Изменения традиций в ходе исторического процесса приводят к изменениям формирования мозга в онтогенезе у подрастающего поколения. Таким образом происходит формирование национальных особенностей менталитета. Этот менталитет несет в себе следы истории данной национальности. Ключевыми моментами в истории каждой нации являются революции - кардинальные изменения общественных отношений. Каждая революция влечет за собой изменение общественных отношений, что имеет следствием изменений в традициях.

Наиболее постоянной причиной изменения традиций является - изменения статуса, значения и смысла семьи; формирование и выход из общины (переход из общины в город); изменение социального строя; изменения в образе жизни связанное с изменениями в контактах с другими сообществами; изменения, связанные с информационными технологиями.

Здесь надо отметить важность
А) последовательности изменений, и
Б) причины этих изменений.
Кроме того, все более полный переход в искусственную среду из природной среды является постоянным фоном, который исподволь влияет на формирование традиций.
Сюда можно отнести
а) технический прогресс,
б) связанный с этим прогрессом процесс дробления знаний для разделения труда,
в) возрастание роли и влияния на общество банкиров, которое можно разделить на две части - формирование привлекательности паразитизма и реализации цели банкиров по разделению человечества на два вида - рабов и хозяев.
Наверное правильнее сказать, что формирование привлекательности паразитизма есть стратегическое прикрытие разделения людей на рабов и хозяев.
В целом развитие банковской системы в её современном виде является разрушительным для традиций, и есть основания полагать, что это разрушительное действие является целенаправленным.
Особенности национального менталитета обусловлены именно последовательностью изменения традиций.

В обществе роль хранителей традиций взял на себя институт религии.

В силу приспособленчества руководителей религий у человечества не осталось аргументов в пользу традиций сохранения семьи и общинных общественных отношений, то есть руководители религий эту функцию выполняют все хуже и хуже, при том, что именно они претендуют на роль хранителей традиций.

Мы не можем говорить о преимуществах одной нации перед другой. Мы можем говорить о вкладе каждой нации в развитие мозга в последующих поколениях и об ответственности каждой нации за направление эволюции мозга человечества.

Исходя из вышесказанного, возрастает роль науки в оценке, поддержке и развитии традиций как основного механизма дальнейшей эволюции мозга.

Религия может стоять на защите традиций, прогнозирование и планирование путей развития традиций для религий не под силу...

Эффект доктора Фокса

Должен ли в Вашей речи быть смысл, чтобы Вас внимательно слушали? Должно ли в Вашей речи быть полезное содержание, чтобы ее высоко оценили?

По-видимому, ответ на оба вопроса - "нет", а причина - эффект доктора Фокса.

Этот эффект обнаружен при исследовании того, насколько точной является оценка студентами качества преподавания конкретным лектором. Но, разумеется, этот эффект имеет место не только в формате учебной лекции.

Давайте рассмотрим эксперимент, приведший к открытию эффекта доктора Фокса.

На обучающую конференцию были приглашены специалисты – кандидаты медицинских и психологических наук. Перед ними выступал лектор по имени Мирон Л. Фокс, имеющий ученую степень PhD (поэтому его и называют доктором). Темой лекции доктора Фокса было «Применение математической теории игр в образовании по физике». На самом деле, роль доктора Фокса играл подставной актер. По заданию экспериментаторов, он грамотно подготовился к своей лекции: выписал из научных статей несколько научных терминов, а также целые фразы, которые потом употреблял, совершенно не сообразуясь с логикой и контекстом, проработал образ эксперта, в котором предстанет перед слушателями. Речь «доктора Фокса» была бессмысленной, но наукообразной и сопровождалась эмоциональными и невербальными маркерами авторитетности и хорошего отношения к аудитории. Актер умело располагал слушателей к себе и не выходил из образа эксперта.

После лекции специалистов, выступивших ее слушателями, попросили оценить содержательность и полезность лекционного материала. Как читатель уже догадался, эти оценки были весьма высокими (детально со статистикой исследования можно ознакомиться в оригинальной статье, ссылка на которую приведена в разделе "Литература"). Обратите внимание, лекцию доктора Фокса оценивали не студенты, не рядовые обыватели, а ученые – кандидаты медицинских и психологических наук...

Для знающих английский привожу ссылку на видеозапись лекции Мирона Л. Фокса: http://ecclesiastes911.net/dr_fox/video.html

Эффектом доктора Фокса объясняется успех многих спикеров, которые несут наукообразную чушь, но делают это в доброжелательной, располагающей и экспертной манере. Многие лженаучные лекции, видеоролики, статьи и книги популярны во многом благодаря эффекту доктора Фокса.

Подобно подставному актеру деятели лженауки выхватывают термины и целые фразы из научных источников, зачастую даже не понимая их смысла и искажая контекст их использования. Изобретение новых наукообразных терминов также льет воду на мельницу доктора Фокса. Лжеученые щедро приправляют такими терминами и фразами свои бессмысленные и противоречивые утверждения и преподносят их своим адептам в доброжелательной и вызывающей доверие манере.

Именно эффект доктора Фокса позволяет выдавать уши мертвого осла за высокоценные открытия, продавать воздух и различные лженаучные рецепты, вовлекать людей в тренинговые пирамиды.

Нельзя забывать и о том, что многие опасные организации, например, тоталитарно-деструктивные секты, психокульты типа дианетики используют именно массовые лекции для вовлечения в свою орбиту все новых и новых членов. И знание об эффекте доктора Фокса позволяет понять, почему такой метод вовлечения оказывается эффективным.

Подведем итог: эффект доктора Фокса будет иметь место, а слушатели (читатели, зрители) воспримут даже откровенную чушь как поистине Откровение, если:

Правильно выстроен контекст. Выступающий предъявил свои регалии, да и само мероприятие подано авторитетно - как встреча с экспертом, как научная конференция, как сверхэффективный тренинг, как некий марафон и пр.
В речи (тексте) выступающего присутствуют научные или наукообразные термины и целые умозаключения. Причем не важно, насколько логично они связаны между собой.
Выступающий ведет себя как эксперт: говорит уверенно, не суетится, выдает новую для слушателей информацию, подаваемую в онаученном виде.
Выступающий ведет себя доброжелательно, располагает слушателей к себе, к месту шутит, открыто сморит в глаза слушателей, улыбается и т.д.
Как же не пасть жертвой доктора Фокса?

Записывайте, что Вам говорят, чтобы потом проверить. И не принимайте никаких решений, пока не проверите полученную Вами информацию.
Не бойтесь задавать глупых вопросов. Лучше пусть Вас поднимут на смех или вообще удалят из аудитории, чем облапошат.
Старайтесь переводить наукообразные термины и построения на простой повседневный язык. Как сказал Люк де Клапье маркиз де Вовенарг, "вырази ложную мысль ясно, и она сама себя опровергнет".
Подумайте, зачем Вы идете на встречу (лекцию, тренинг), смотрите видеоролик, читаете книгу. Какой результат Вы хотите получить? Проверьте, не занимаетесь ли Вы самолечением. Посоветуйтесь со специалистами.
Отдавайте себе отчет в том, самостоятельно ли Вы решили посетить мероприятие или же Вам навязали его.

ЛИТЕРАТУРА:

Donald H. Naftulin, John E. Ware, Jr., and Frank A. Donnelly, "The Doctor Fox Lecture: A Paradigm of Educational Seduction", Journal of Medical Education 48 (1973): 630-635 pp.
Еще по теме:
© Александр Невеев
Эффект Форера (эффект Барнума)
Что заставляет людей верить чтению характеров, которое осуществляют астрологи, хироманты, экстрасенсы, соционики и дельцы от системно-векторной психологии?

ВОПРОС: Почему курицы перешли через дорогу?

ОТВЕТЫ:

ПЛАТОН: В поисках лучших условий.

АРИСТОТЕЛЬ: Это в природе куриц — переходить через дорогу.

КАРЛ МАРКС: Это было исторически неизбежно.

ДЖЕК НИКОЛСОН: Потому что они, блин, этого хотели. Вот в чем, блин,
причина.

РОНАЛЬД РЕЙГАН: Я забыл.

ГИППОКРАТ: Из–за избыточного содержания желчи в поджелудочной железе.

МАРТИН ЛЮТЕР КИНГ: Я представляю себе мир, в котором все курицы будут
свободно переходить через улицы и никто не будет спрашивать, зачем они
это сделали.

МОИСЕЙ: И Бог сошел с небес и сказал курицам — вы должны перейти дорогу.
И курицы перешли дорогу и отметили это событие большим праздником.

ФОКС МАЛДЕР: Вы видели их переходящими улицу своими собственными
глазами. Сколько еще куриц должно перейти улицу, чтобы вы поверили в
это?

РИЧАРД М. НИКСОН: Курицы не переходили дорогу. Я повторяю, курицы НЕ
переходили дорогу.

МАКИАВЕЛЛИ: Смысл в том, что курицы перешли дорогу! Кого волнует зачем?
Окончание перехода оправдывает любой мотив, который у них был.

ФРЕЙД: То, что вы все озабочены на переходе куриц через дорогу, выявляет
ваши скрытые сексуальные комплексы.

БИЛЛ ГЕЙТС: Я только что осуществил релиз нового Курячьего Офиса 2017,
который не только переходит дорогу, но и откладывает яйца, упорядочивает
размещение Ваших файлов и оплачивает Ваши счета.

ОЛИВЕР СТОУН: Вопрос не в том — почему курицы перешли дорогу? Скорее
надо спросить — кто переходил дорогу, пока мы наблюдали за тем, как ее
переходят курицы?

ДАРВИН: Курицы в течение долгого периода времени прошли через
естественный отбор таким образом, что они генетически предрасположены
переходить улицы.

ЭЙНШТЕЙН: Курицы переходили дорогу или дорога двигалась под курицами –
зависит от вашей точки восприятия.

БУДДА: Представьте себя курицей и задайте себе этот вопрос.

ЭРНСТ ХЕМИНГУЭЙ: Чтобы сдохнуть. Промокнуть под дождем и сдохнуть.

КОНСУЛЬТАНТ ДЕЛОЙТ: Отсутствие регулирования на куриной стороне
улицы подвергло угрозе текущую рыночную позицию. Курицы столкнулись с необходимостью изменений и преобразований для создания и развития условий, требуемых в современных обстоятельствах. Делойт, в
партнерских отношениях с клиентом, помог курицам переосмыслить их
физически–распределительную стратегию и осуществление текущих процессов.

Используя Птицеводческую Интеграционную Модель (ПИМ), Делойт помог курицам использовать их умение, методики, знания, капитал и опыт для
выравнивания куриных процессов и технологий в поддержку их всеобщей
стратегии в пределах Структуры Программного Менеджмента.
Делойт собрал различные методы анализа пересечения улиц и лучшие
представители куриц вместе с консультантами Делойт, обладающими
большим опытом в транспортной индустрии, определили двухдневный маршрут движения с целью увеличения капитала куриных знаний, как явных так и неявных, и дать им возможность взаимодействовать друг с другом, чтобы
успешно выстроить и внедрить широкую предпринимательскую структуру через
континиуум курице-дорого-переходящих процессов. Маршрут движения был стратегически основан, индустриально сфокусирован и создан как последовательное, ясное и цельное рыночное сообщение в соответствии с
миссией куриц и их видением ситуации. Это способствовало движению к
созданию полноценного бизнес–интегрированного решения. Делойт помог курицам измениться, чтобы стать более успешными...

ВОСПИТАТЕЛЬ ДЕТСКОГО САДА: Чтобы перейти на другую сторону.

А образование – это неагрессивная, пассивная, услужливая образовательная среда

Закон № 273 – ФЗ «Об образовании» рассматривает дошкольное образование как первый уровень образования.

Раз есть официальный уровень образования, то педагогам надо понимать, какой результат образования должен быть на выходе с дошкольного уровня, надо понимать, как достичь этого результата, какими средствами, методами, с помощью каких технологий и т.д.

Должен быть эталон, норма – СТАНДАРТ! Он же Федеральный Государственный Образовательный Стандарт Дошкольного Образования – ФГОС ДО.

Приказом Министерства образования РФ этот стандарт и был утвержден. С января 2014 года вся страна строит свою образовательную деятельность в детских садах или, как теперь называются они после «слива» их в одно целое со школой, дошкольных отделениях в соответствии с этим стандартом.

Разработка стандарта велась рабочей группой под руководством директора Федерального института развития образования Асмолова А. Г.

В советской педагогике образование – процесс и результат усвоения систематизированных знаний, умений и навыков. Обучение и воспитание неотделимы друг от друга.

Учитель – носитель культурно-исторического человеческого опыта и организатор процесса передачи социального опыта от поколения к поколению. Именно в обучении происходит развитие. Ребенок – объект педагогики и это означает то, что ребенка учат тому, «что же такое – хорошо, а что такое – плохо».

ФГОС созданы на основе личностно-ориентированной модели воспитания, в которой ребенок выступает субъектом педагогики. В данном случае ребенок сам выбирает то, как ему развиваться (и обучаться ли?) и его выбор в приоритете.

В чем же суть стандарта? Вы думаете, не получится передать в двух словах? Получится! Суть Стандарта – «нестандартность»! Одно слово. Или, в двух словах: «Отсутствие стандарта!».

Объясняю, ведь в голове не укладывается такое нелогичное словосочетание.

Есть ребенок, даже не один, много разных детей. Они живут, и их жизнь с 2 месяцев до 8 лет в соответствии со стандартом называется детством.

Детство у всех разное, уникальное, индивидуальное, различное – а ключевое слово из стандартов – детство самоценное! Ценно само по себе.

Так вот, проживание этого периода времени так, как получится у ребенка, и есть уникальный фактор развития!

Цитата:

«1.4. Основные принципы дошкольного образования:

полноценное проживание ребенком всех этапов детства (младенческого, раннего и дошкольного возраста), обогащение (амплификация) детского развития».

Вот живет ребенок, просто так и не надо ему мешать, потому что это – диктатура, авторитарность, психологическое давление и ломка индивидуальности!

И в этом самом в себе проживании детства ребенок уникально и неповторимо разовьется при главном условии: если никто не будет на него хоть как-то воздействовать, любое воздействие: воспитание, обучение – зло, коверкающее траекторию личностно-индивидуального развития ребенка.

Для реализации этого стандарта у себя в саду я должна взять книгу, сесть читать ее перед детьми. Так читать, чтобы детям захотелось спросить, что же я читаю. Или могу спросить: «Может почитать вам, дети?»

10 человек придут и будут слушать, а 2 – петь, а 3 – играть в машинки.

Вспоминая принципы ФГОС, цитирую:

«2) построение образовательной деятельности на основе индивидуальных особенностей каждого ребенка, при котором сам ребенок становится активным в выборе содержания своего образования, становится субъектом образования (далее - индивидуализация дошкольного образования);

3) содействие и сотрудничество детей и взрослых, признание ребенка полноценным участником (субъектом) образовательных отношений;

4) поддержка инициативы детей в различных видах деятельности»,

я понимаю, что детей нельзя «принуждать прекратить мешать», ведь тем самым будет нарушена уникальность индивидуального процесса развития личности.

Ведь если я призову детей делать все вместе – это воспитание коллективности, а коллективность – противоположность индивидуальности, если я запрещу шуметь, чтобы не мешать другим – это авторитарный подход и ограничение прав детей, психологическое давление, что противоречит вышеизложенным принципам, не учитывает Конвенцию ООН о правах ребенка (статья 1 ФГОС, общие положения). А также все это идет вразрез со статьей 1, пункт 2, в соответствии с которым один из основных принципов:

«2) личностно-развивающий и гуманистический характер взаимодействия взрослых (родителей (законных представителей), педагогических и иных работников Организации) и детей».

И само то, что я прививаю детям нормы и правила поведения в обществе – нарушение, так как я тем самым свожу детей к единому стандарту, к единой норме, а должна привести к стандарту нестандартности!

Где же тогда образование, спросите вы?

А образование – это неагрессивная, пассивная, услужливая образовательная среда.

И педагог, воспитатель – часть этой среды.

Цитата:

«2.4. Программа направлена на:

создание условий развития ребенка, открывающих возможности для его позитивной социализации, его личностного развития, развития инициативы и творческих способностей на основе сотрудничества со взрослыми и сверстниками и соответствующим возрасту видам деятельности;

на создание развивающей образовательной среды, которая представляет собой систему условий социализации и индивидуализации детей».

У меня в детском саду, в котором я работаю, бывает среда тихая и спокойная: мебель, стоящая вдоль стен, конструкторы, мячи, бумага, карандаши и многие другие части предметно-развивающей среды.

А бывает среда более многомерная, она перемещается в пространстве, производит звуки, воздействует на другие объекты неодушевленной среды (картинки переставляет, игрушки новые на видное место ставит, может воды в таз налить для экспериментов или песочка насыпать, к примеру) – вот педагог, воспитатель и есть эта среда.

Многофункциональная, удобная и обязательно комфортная. Радостная, как вышколенный метрдотель, улыбчивая и услужливая.

Создатель ФГОС ДО Асмолов А. Г. призывает воспитателей, ссылаясь в своих высказываниях на Фребеля, как человека давшего название «детский сад», быть садовницами, ухаживающими за красиво и самоценно растущими детьми.

А суть ухода – полив и рыхление, да еще не надо загораживать солнце, а то «искривятся цветочки».

Свое детище – ФГОСы дошкольного образования, Асмолов А. Г. характеризует так: «Пойди туда, не знаю, куда и возьми то, не знаю, что».

А школам, которые должны будут принять такой продукт развития, говорит: «Не ребенок должен готовиться к школе, а школа должна подготовиться к ребенку!».

И вот так, бесцельно, бессмысленно, не понимая, зачем и для чего это надо, растет, но не развивается в детском саду ребенок. Потребляет, пережевывает услужливо предложенную ему самую разнообразную, самую высокотехнологичную, самую интерактивную, самую добротную среду. Высококвалифицированную и неагрессивную.

Хотя каждый педагог знает, что никогда ребенок не пойдет без авторитетного руководства учителя, воспитателя вверх, восхождение – это преодоление, труд.

Всё его развитие будет направлено только на линейное обогащение средств потребления и все.

И вырастет из маленького поросеночка большой, апатичный, слабый, безвольный потребитель.

Период дошкольного детства очень важен для формирования будущего человека.

Психологи, физиологи, педагоги признают особую значимость детства. В детстве, а часто можно услышать «до 5 лет», закладывается та основа, ядро человека, которое будет в нем всегда, всю жизнь.

Родился человечек, и первые, кто его окружает, кого он познает – его семья. Мама, от которой ребенок вообще до 3-х лет себя не отделяет, как продолжение мамы – папа, бабушка и дедушка, братья и сестры. Они закладывают самую глубинную основу, базисное доверие миру, они передают семейные традиции, с молоком матери ребенок впитывает свою идентичность, свою принадлежность к роду.

3 года. Ребенок первый раз обнаруживает, что он – самостоятельная единица. Он наконец-таки обрел свое «Я», понял, что он существует. Вспомните, как дети до 3х лет говорят о себе: «Маша принесла хлеб», «Петя хочет кашу». Это происходит из-за того, что они себя не видят отдельно от тех, кто про них говорит. И вот в 3 года ребенок говорит: «Я проснулся!».

Это «Я» означает то, что ребенок поворачивается к социуму, следующему за семьей кругу общения. И следующий слой, следующая оболочка ядра человека, те особенности общих для него людей, характеристики народа, к которому ребенок принадлежит, запишутся именно в этот, дошкольный период детства.

А где взять эти особенности, эти традиции, если вокруг тебя только такие же «цветочки» и неактивная среда? Где взять знания, о том, как тебе жить в этом обществе людей, этой стране? Что любить? Что ненавидеть?

Здесь на помощь приходит традиционная система образования, система, учащая в борьбе и преодолении постигнуть мир, формирующая Человека Творца.

Рядом с ребенком появляется первый авторитет, наставник, учитель, педагог, воспитатель. Наставник, как человек, который передает весь накопленный культурно-исторический опыт (знания, умения, способы мышления, нравственные, этические нормы) от старших поколений к младшим.

Воспитатель, который пока в игре, трудовой и коллективной деятельности, в творчестве и общении, на занятиях и праздниках воспитывает нравственность, мораль, волю, формирует умения, как на пути преодоления простейших потребностей достичь навыка нравственной жизни, навыка постоянного развития. Воспитывает «привычку быть человеком»!

А ФГОС неразвития, созданные современными последователями педологии (хотя эти подходы уже были запрещены в 1936 году из-за того, что внедрение на практике педологических принципов ведет к сортировке учащихся на основе их интеллектуальных качеств), растят, как в саду цветочки, квалифицированных потребителей.

Антон Семенович Макаренко:

«Сколько бы ни создавали правильных представлений о том, что нужно делать, но если вы не воспитываете привычки преодолевать длительные трудности, я имею право сказать, что вы ничего не воспитали»

Мои твиты

Collapse )

reading, writing and arithmetic

В 1929 году Фрэнк Бойнтон, руководитель школ в городе Итака (штат Нью-Йорк) отправил своим коллегам по образовательной сфере статью о реформе школьной программы
Её концовка прозвучала почти как вызов

«Мы постоянно обсуждаем, какие предметы нужно добавить в школьное расписание, — писал Бойнтон. — Но ребёнок не может тратить на учёбу всё своё время. Что в таком случае из неё нужно убрать?»

«Математику», — спустя месяц уверенно ответил ему Луис Бенезет, который в то время руководил школами в Манчестере (штат Нью-Хемпшир). По его мнению, математика в младших классах только оглупляет школьников.

«Я не раз замечал, что единственный результат раннего обучения математике — скука и настоящее усыпление детской способности к умозаключению»
— Луис Пол Бенезет

Все основные математические навыки могут быть освоены всего за один или два года, а до этого арифметика должна осваиваться через игры, примеры и другие занятия — менее абстрактные и более близкие к детскому мышлению
«Зачем десятилетнему ребёнку знать, как делить в столбик? Всю арифметику можно отложить до седьмого года школьного обучения — потом эту программу за пару лет догонит любой нормальный ученик»

К этому времени Бенезет уже 5 лет руководил несколькими школами в Манчестере и заслужил себе не очень хорошую славу: родители и учителя критиковали его за то, что он изгнал практически всю арифметику из школьной программы первых двух с половиной лет обучения.

Он был убеждён, что способности к математическому абстрактному мышлению формируются ближе к подростковому возрасту. До этого обучить ребёнка арифметике можно только натаскиванием.
Натаскивание отбивает у детей желание иметь дело с цифрами и притупляет их способность к самостоятельному мышлению. Ребёнок может вызубрить правила, но не научится понимать, в чём их смысл. Математика должна входить в жизнь ребёнка постепенно, не через зубрёжку, а через осмысленную деятельность.

Бенезет предлагал пересмотреть классическую схему обучения, построенную вокруг трёх «R» (чтение, письмо и счёт — reading, writing and arithmetic). Место арифметики должно занять говорение, рассказывание (reciting).

Бенезет был удручён тем, что даже самые умные школьники не умеют рассуждать и грамотно формулировать свои мысли. Что касается арифметики, то они могут усвоить правила, но не владеют элементарной математической логикой (к примеру, не могут объяснить, почему из двух дробей с одинаковым числителем больше будет та, у которой знаменатель меньше).

Осенью 1929 года Бенезет приступил к организации своего эксперимента. Он выбрал пять классов (с третьего по пятый год обучения), учителя которых согласились на его требования. Он намеренно выбрал школы, в которых учились дети из необеспеченных семей: их родители, как правило, были эмигрантами и не получили хорошего образования.

Если бы такой эксперимент начался в более престижной школе, разразился бы скандал.

В качестве компромисса занятия арифметикой были отложены не до седьмого, а до шестого года обучения. До этого школьники осваивали математику через игры и практические занятия, в которых нужно было оперировать датами, расстояниями, временем или деньгами (например, давать друг другу сдачу, или рассчитывать время, которое потребуется на то, чтобы добраться из одного места в другое).

Часы, которые раньше отводились на математику, теперь занимали устные занятия, на которых школьники делились своими впечатлениями от прочитанных книг и просмотренных фильмов, обсуждали недавние происшествия и делились какими-то личными историями. Дети, которые до этого угрюмо молчали и не могли связать и двух слов, теперь могли увлеченно рассказывать о том, что было им интересно.

«Всего один визит на такой урок — и можно было вдохновиться. Классные комнаты будто бы были пропитаны радостным и свободным настроением. [...] Если раньше дети угрюмо корпели над таблицами умножения, то теперь они действительно стали получать удовольствие от занятий»

Результаты стали заметны уже через 8 месяцев. Когда исследователи приходили к четвероклассникам, которые учились по традиционной программе, и спрашивали их, что они сейчас читают, то единственная реакция, на которую можно было рассчитывать — это растерянность и апатия («в одном классе я не обнаружил ни одного ребёнка, который сознался бы в приверженности к греху чтения» — писал Бенезет). Теперь всё было по-другому: не хватило бы и целого занятия, чтобы каждый поделился своими мыслями и впечатлениями.

С математикой всё было ещё интереснее. В 1936 году эксперимент завершился. Его результаты Бенезет подробно изложил в статье из трёх частей, которая была опубликована в Journal of the National Education Association. И они заслуживают того, чтобы вспомнить об этом сейчас, несколько десятков лет спустя.

К шестому классу дети из экспериментальной группы хуже справлялись с арифметическими тестами, чем школьники из контрольной группы, которые продолжали учиться по стандартной программе. Но всего через год они уже сравнялись по своим результатам. Более того, некоторые задачи давались им намного легче.

Бенезет показал: первоначальные математические умения, которые дети осваивают на практике, легко трансформируются в реальное владение математической логикой.

Дети, которые не тратили шесть лет на математику, всего за один год догнали своих ровесников.

Это становится ещё более удивительным, если учесть, что школьники из экспериментальной группы Бенезета происходили из не самых благополучных семей и вряд ли могли рассчитывать на помощь с учёбой за пределами класса. Дети из маргинальных социальных групп, как правило, учатся хуже всего потому, что образование не имеет почти никакой ценности в той среде, где они растут. В эксперименте Бенезета всё было наоборот.

Когда Бенезет проверял результаты своего исследования, он давал ученикам задачи наподобие следующей:

Расстояние от Бостона до Портлэнда по воде — 120 километров. Три парохода одновременно вышли из Бостона в Портлэнд. Первый добрался до пункта назначения за 10 часов, второй — за 12, третий — за 15. Спустя какое время все три парохода оказались в Портлэнде?

Это может показаться странным, но в 9 классе только 6 из 29 учеников успешно справились с этой задачей. А дети, которые учились по системе Бенезета, всегда давали верный ответ ещё во втором классе.

В своих публикациях Бенезет не приводит примеры неверных ответов, но мы можем себе представить, каковы они были, если обратимся к исследованию 1988 года. Учеников первого и второго класса просили найти решение для задач следующего типа:

На корабле есть 26 овец и 10 баранов. Сколько лет капитану корабля?

67 учеников из 97 «решили» задачку, просто складывая 26 и 10. Дети усвоили, что математика — это когда нужно что-то делать с цифрами, но обычная школьная программа не дала им понять, какой смысл в этих действиях. И самое печальное, что к старшим классам эта тенденция часто только усиливается.

Если эксперимент Бенезета был проведён корректно (а в его основных результатах нет почти никаких сомнений), то он многое говорит нам о том, что не так с формальной системой школьного обучения. Сложно удержаться от соблазна и не распространить те выводы, которые он получил в случае с математикой, и на другие предметы.

Как писал Бертран Рассел, люди не рождаются глупыми. Они рождаются невежественными, а глупыми их делает образование.
Этот небольшой эпизод из истории экспериментальной педагогики ещё раз говорит нам о том, как можно перестроить систему обучения, чтобы она соответствовала реальным способностям каждого ребёнка; чтобы образование не сводилось к натаскиванию, а превратилось в воспитание мышления.

Но для всех этих проблем и так уже предлагалось множество решений
Проблема, как всегда, в том, чтобы их использовать

Биолог Апоптоз Радиоприёмник

Будучи новоиспечённым заведующим лабораторией, я очень беспокоился, что в области, которой я занимался, всё будет открыто ещё до того, как моя лаборатория будет организована. Действительно, изучение апоптоза продвигалось семимильными шагами. Новые молекулы, участвующие в этом загадочном явлении, открывались еженедельно, доклады на конференциях поражали новизной, несмотря на то, что эти конференции организовывались чуть ли не ежемесячно, и в каждом выпуске ведущих журналов была хотя бы одна статья про апоптоз. Мои страхи привели меня к Дэвиду Пэйпермастеру, которого я знал как человека с глубоким здравым смыслом и большим жизненным опытом. Дэвид выслушал мои жалобы внимательно и посоветовал зря не волноваться.

Он мне объяснил, что каждая область биологии, которой он занимался в течение десятелетий своей карьеры, развивалась по одному и тому же сценарию. На первой стадии маленькая группа энтузиастов неторопливо обсуждает проблему, которая всем остальным кажется очень далёкой от жизни, например, действительно ли клеточный цикл контролируется молекулярным осциллятором, или могут ли клетки кончать жизнь самоубийством. На этой стадии знание обсуждаемого процесса углубляется медленно, а учёные относятся друг к другу с уважением, хотя, конечно же, без личных антипатий всё-таки не обходится. Неторопливое развитие событий, однако, неизбежно прерывается неожиданным и, нередко, случайным открытием, как, например, открытие циклинов, или озарение, что неполадки апоптоза могут способствовать развитию рака. Это открытие делает ясным для широких масс учёных, что прежде загадочное и недоступное явление может быть детально исследовано, используя доступные им методы. Более того, по мере того, как широкие массы начинают понимать, что исследование прежде недостойного внимания явления может привести к разработке чудодейственных лекарств, эта область науки превращается в Клондайк, пораженный золотой лихорадкой, со всеми характерными нравами, порядками и законами развития. Главной движущей силой становится желание найти самородок, который увековечит имя открывателя, вызовет глубокую зависть коллег и решит все финансовые проблемы. Вера в то, что такие самородки лежат чуть не на поверхности, привлекает толпы искателей и их финансистов, что приводит к быстрому расширению области исследования. Изучение процесса углубляется с удивительной скоростью и порождает модели, которые не только всё объясняют, но и предсказывают какие молекулы будут мишенями чудодейственных лекарств. На этой стадии учёные относятся к друг другу не всегда по-джентльменски, как всякий, кто читал Джека Лондона, может ожидать. Картина, которую Дэвид нарисовал, довольно точно описывала состояние, в котором находилась тогда область апоптоза. Поэтому мне было непонятно, почему Дэвид ободряюще улыбался. Вот как он объяснил свой оптимизм. Рано или поздно, каждая область биологии достигает стадии, на которой модели, которые казались такими ясными и всеохватывающими, рушатся, предсказания, которые казались очевидными, оказываются ложными, и попытки разработать чудодейственные лекарства кончаются провалом. Этот этап характеризуется чувством безнадежности перед растущей сложностью изучаемых процессов и неприятным чувством, что обещанные панацеи могут так и остаться плодом воображения. Иными словами, развитие области упирается в глухую стену, что не мешает, однако, активным попыткам продвигаться вперед, производя при этом тысячи статей, многие из которых либо описательны, либо противоречивы. Поток публикаций отчасти объясняется огромным количеством накопленной информации (около 10 000 статей по апоптозу публиковалось ежегодно в течение последних нескольких лет), что делает рецензентов и авторов одинаково ошеломлёнными и подавленными. На этой стадии, как это ни парадоксально, впечатление такое, что чем больше фактов мы узнаем, тем меньше мы понимаем предмет изучения.

По мере продвижения вперед становиться ясным, что даже если желанные золотые жилы и существуют, найти их может не удасться. На этой стадии китайская пословица, что тяжело найти чёрную кошку в тёмной комнате, особенно если её там нет, приходит на ум всё чаще. Если ты хочешь продолжать работать в это время всеобщего отчаяния, сказал Дэвид, умей делать хорошие реактивы и научись ясно мыслить в тяжёлой обстановке. Я благодарен Дэвиду за этот совет, который помог мне радоваться жизни, даже после того, как область деятельности, которой я занимался, достигла стадии, которую он предсказал.

Со временем я стал понимать, что парадокс, сформулированный Дэвидом, на самом деле глубже, чем я думал. Действительно, я обратил внимание, что этот парадокс проявлялся не только при изучении фундаментальных процессов, таких как апоптоз и клеточный цикл, но даже при изучении отдельных белков. Например, по мере того, как число публикаций про опухолевый супрессор р53 перевалило за 23 000, что же этот белок делает, становится всё более непонятно.

Мысли о том, что чем больше ты работаешь, тем меньше ты понимаешь то, что ты изучаешь, энтузиазм не повышают. Попытки найти какую-то надежду привели меня к Джо Гол из Института Карнеги. Джо начал публиковаться до того, как я родился, и, кроме прочих трудов, написал замечательную серию статей по истории биологии. Он облегчил мои муки, сказав, что периоды застоя в науке, в конечном счёте, сменяются новым периодом развития. Как пример, он привёл исследования по клеточной смерти, которые начались в XIX веке, а затем прекратились, только чтобы расцвести опять веком позже публикацией 60 000 работ в течение десяти лет. Хотя возможность того, что в будущем моя область науки может активизироваться, принесла некоторое облегчение, я начал думать о том, как приблизить эту желанную перемену, что, в свою очередь, заставило меня искать ответа в причинах парадокса Дэвида. Так как парадокс проявлялся в различных областях биологии, я подумал, что он может отражать какую-то фундаментальную ошибку в том, как биологи решают научные проблемы.

Чтобы понять в чём эта ошибка, я решил последовать совету моего школьного учителя математики Василия Анисимовича Пузыни, который советовал проверять подходы на задачах, у которых есть известные решения. Чтобы абстрагироваться от особенностей биологических экспериментальных систем, я решил найти задачу, которая бы содержала достаточно сложную, но в то же самое время хорошо характеризованную систему.

В конечном счёте, я вспомнил о старом транзисторном приёмнике, который моя жена привезла из России. В целом, приёмник работает так же, как системы передачи сигнала в клетке, преобразуя сигнал из одной формы в другую (приёмник преобразует электромагнитные волны в звуковые). В моём приёмнике около ста компонентов, резисторов, конденсаторов и транзисторов, что соответствует числу молекул в достаточно сложном клеточном пути передачи сигнала. Я стал затем представлять, как биологи будут выяснять, почему мой приемник не работает и как они попробуют его починить. Так как большинство биологов игнорирует физику, я решил, что всё, что мы знаем о приёмнике, - это то, что это ящик, который должен играть музыку.

С чего мы начнём? Сначала мы заручимся финансовой поддержкой, чтобы купить большое количество одинаковых работающих приёмников и сравнить их с тем, который сломан. После нескольких попыток мы научимся вскрывать приёмники и найдем там объекты разной формы, размера и цвета. Мы опишем и классифицируем их в семейства на основе их внешнего вида. Мы опишем семейство металлических прямоугольных объектов, семейство ярких круглых объектов с двумя ножками, семейство цилиндрических объектов с тремя ножками и так далее. Так как объекты окрашены в разные цвета, мы будем изучать влияние смены цвета на качество звука. Хотя перекраска объектов будет иметь слабый эффект (музыка слышна, но тренированное ухо некоторых исследователей заметит некоторые искажения), этот подход произведет много публикаций и приведет к оживленным дискуссиям.

Более успешным подходом станет экстрагирование компонентов приёмника, либо выборочно по одному, либо расстреливая работающие приёмники с близкого расстояния дробью. В последнем случае, расстрелянные приёмники, которые прекратили работать (приёмники с фенотипом), используются, чтобы опознать компонент, разрушение которого привело к фенотипу.

Хотя удаление некоторых компонентов будет иметь минимальный эффект, удачливый молодой исследователь случайно найдет проводок, чье отсутствие приведёт к полному прекращению музыки. Торжествующий исследователь назовет этот проводок Случайно Открытый Компонент (СОК) и затем выяснит, что СОК необходим как связь между длинным выдвигаемым объектом и остальными частями приёмника. Этот объект будет конечно назван Самый Важный Компонент (СВК). Ряд работ установит, что СВК должен быть сделан из металла и что качество звука прямо пропорционально длине СВК, что даст эволюционное обяснение тому, что СВК может выдвигаться.

Радость, вызванная этим открытием, однако, будет прервана настойчивым аспирантом из другой лаборатории, который найдёт ещё один объект, который необходим для работы приемника. К радости открывателя, и к недоумению видных ученых, успешно изучающих СВК, новый объект будет сделан из графита и его длина не будет значительно влиять на качество звука. Более того, аспирант докажет, что СВК не нужен для работы приёмника и, соответственно, назовёт открытый им предмет Действительно Важный Компонент (ДВК). Горячие дискуссии о том, что важнее, СВК или ДВК, будут дополнительно подогреты наблюдением, что одни прёмники требуют СВК, тогда как другие, с виду идентичные, ДВК. Борьба двух школ, поклонников СВК и приверженцев ДВК, будет продолжаться, пока один умный молодой человек не откроет переключатель, чьё положение определяет, какой компонент приёмник использует, СВК или ДВК. Естественно, что переключатель будет назван Безусловно Самый Важный Компонент (БСВК). Воодушевленные этими значительными открытиями, одна армия биологов применит подход экстрагирования ко всем и каждому компоненту приёмника. Другая армия возьмется разламывать приёмники на маленькие кусочки и описывать компоненты, находящиеся в каждом из них, таким образом получая информацию о взаимодействии между компонентами. Идея о том, что функцию каждого компонента можно изучать, перерезая его соединения с другими компонентами, как по одиночке или в сочетании (alanine scan mutagenesis), предоставит неоценимую информацию о роли этих соединений.

В конечном счете, все компоненты будут занесены в каталоги, соединения между компонентами будгг детально описаны, и последствия экстрагирования каждого компонента, как по отдельности, так и в совокупности с другими, будут документированы. На этом этапе придёт время задать вопрос, который до того был задвинут оживленной и продуктивной деятельностью на задний план: А сможет ли информация, которую мы собрали, помочь нам отремонтировать приемник? В некоторых случаях, как это окажется, ответ будет положительный. Например, мы можем найти, что иилиндрический объект окрашен в красный цвет в работающих приёмниках, но кажется обугленным и пахнет горелой краской в сломанном приёмнике. Замена обгоревшего компонента красным компонентом из работающего радио скорее всего починит наш приёмник.

Успех этого подхода объясняет мантру фармацевгтической промышленности, которая гласит "Найдите мне мишень!". Эта мантра отражает веру в чудодейственное лекарство, что, в свою очередь, подразумевает существование чудесной мишени, чья неполадка приводит к болезни, которая должна быть вылечена.

Однако, если у приёмника есть настраиваемые компоненты, имеющиеся и у моего приёмника, и у всех живых организмов, результат будет не такой обнадёживающий. И вправду, приёмник может не работать потому, что несколько компонентов не настроены как следует, что не отразилось ни на их внешности, ни на их соединениях с другими компонентами. В этом случае, какова вероятность того, что наш приёмник может быть отремонтирован биологами? Может, я избыточно пессимистичен, но книжный пример обезъяны, которая, в принципе, может сидя за компьютером напечатать поэму Бёрнса, кажется достаточно уместным. Иначе говоря, приёмник будет молчать, пока счастливый случай не встретит подготовленный ум.

В то же время, мы практически уверены, что инженер, или даже техник, с лёгкостью починит мой приёмник. В чём же разница? Я думаю разница в языках, которые биологи и инженеры используют. Биологи представляют их результаты с помощью до боли узнаваемых диаграмм, в которых их любимая молекула помещена в середину и соединена с остальным миром двусторонними стрелками. Даже если такая диаграмма в целом правильна (рис. 3, А), она обычно бесполезна для количественного анализа, что делает её возможности как инструмента для понимания изучаемой системы очень ограниченными. Язык, используемый биологами для устного общения, не намного лучше и похож на тот, которым пользуются биржевые аналитики. Оба языка туманны (например: "не исключено, что баланс между проапоптозными и антиапоптозными bcl-2 белками участвует в контроле клеточной выживаемости и, в долговременной перспективе, может способствовать росту опухолей") и избегают однозначных предсказаний.

Эти средства общения радикально отличаются от тех, которыми пользуются инженеры (сравните рис. 3, А и 3, Б). Так как язык инженеров (рис. 3, Б) стандартизирован (элементы и их соединения описаны в соответствии с установленными правилами), любой знающий электронику инженер однозначно поймет диаграмму, описывающую как приёмник, так и любое другое электронное устройство. Как следствие, инженеры могут обсуждать работу приёмника, используя термины, которые понимаются однозначно всеми участниками дискуссии. Более того, то, что язык стандартный, позволяет инженерам узнавать знакомые модули (триггер, усилитель) в диаграммах незнакомых устройств. Так как описание количественное (описание приёмника указывает ключевые параметры каждого компонента, скажем, ёмкость конденсатора, но может не включать такие параметры, как цвет, размер, или форму), оно может использоваться для количественного анализа, включая моделирование. Я думаю, что отсутствие такого языка в биологии приводит к парадоксу, описанному Дэвидом. В самом деле, хотя беспомощность чисто экспериментального похода несколько преувеличена в моей аналогии с приёмником, здравый смысл подсказывает, что человеческий мозг может манипулировать только небольшим числом переменных. Также общеизвестно то, что как только число элементов в системе превышает определенный предел, анализ такой системы без формальных аналитических подходов по силу только гениям, которые редки не только среди биологов. В инженерной практике недостаток гениев успешно компенсируется аналитическими средствами, которые синтезируют усилия многих работников, достигая желаемого эффекта, такого, как постройка самолёта или разработка компьютерной программы. В биологии мы предпочитаем цепляться за несколько аргументов, цель которых - убедить самих себя, что задачи, которые требуют высшей алгебры, могут быть решены с помощью арифметики, если как следует постараться и провести ещё одну серию экспериментов.

Один из этих аргументов постулирует, что клетка слишком сложна, чтобы применять инженерные подходы. Я не согласен с этим доводом по двум причинам. Во-первых, пример с приёмником подсказывает, что, если подход не эффективен при анализе простой системы, он едва ли будет более успешен при анализе сложной. Во-вторых, уровень сложности обратно пропорционален степени понимания. Например, та же схема моего приёмника может ошеломить простого биолога (я проверил это экспериментально), но быть тривиально ясной для инженера. Инженеры, вместо того, чтобы преклонятся перед сложностью проблем, решают их систематически, применяя формальные аналитические подходы, которые используют постоянно растущую мощность компьютеров. В результате, такие сложные системы, как современный самолёт, проектируются и испытываются полностью виртуально, а персонажи фильмов и игр, симулируемые компьютерами, делаются всё больше и больше неотличимыми от живых.

Я думаю, что если бы силы и средства, потраченные на разработку формальных описаний биологических систем были бы близки к тем, которые тратятся на разработку видеоигр, клетки бы казались менее сложными и более доступными для медицинского вмешательства.

Похожий аргумент состоит в том, что инженерные подходы не применимы к клеткам потому, что эти крохотные чудеса природы фундаментально отличаются от объектов, изучаемых инженерами. В чём состоит эта чудесная особенность клеток, обычно не уточняется, так как подразумевается, что настоящие биологи понимают эту разницу без объяснения. Я считаю этот аргумент признаком того, что я называю мочевинным синдромом, по аналогии с шоком, который перенесло научное сообщество два века назад, осознав, что мочевина может быть синтезирована в пробирке из неорганических веществ. Это открытие опровергло общепризнанное мнение, что синтез органических веществ требует гипотетическую животворящую силу, которая существует только в живых организмах. Вполне может быть, что когда мы опишем надлежащим образом как сигналы передаются в клетке, мы поймем, что аналогия с приёмником не такая поверхностная, как может показаться с первого взгляда. Действительно, уже сейчас инженеры видят глубокое сходство между системами, которые они создают, и живыми организмами.

Ещё один аргумент состоит в том, что мы знаем слишком мало, чтобы анализировать клетки так, как инженеры анализируют свои системы. Однако вопрос в том, сможем ли мы понять без формальных подходов, что нам нужно знать. Ценность количественных подходов понятна биохимикам, которые измеряют скорости реакций и концентрации реагентов, чтобы понять, как клеточные процессы работают. Несоответствие между измеренной и вычисленной величиной может подсказать участие неизвестного компонента и привести к открытию нового фермента и лучшему пониманию изучаемой системы. Знаем ли мы, что нужно измерять, чтобы понять, как передаются клеточные сигналы? Более тото, уверены ли мы, что вообще что то надо измерять? Как заметил Сидней Бреннер, похоже, что биохимия исчезла одновременно с коммунизмом. Я думаю, что формальное описание сделает необходимость количественных параметров самоочевидной и поможет понять природу этих параметров.

Аргумент, который обычно приводится в частных беседах, гласит, что заниматься разработкой формальных подходов нет смысла до тех пор, пока рядовой биолог вполне может заработать на хлеб, используя экспериментальные подходы, особенно учитывая те годы упорного труда, которые были потрачены на их освоение. Я могу привести две причины, почему я не согласен с этим аргументом. Во-первых, я думаю, что формальные подходы сделают наши исследования более осмысленными и продуктивными и могут действительно привести к открытию чудодейственных лекарств. Во-вторых, формальные подходы могут стать неотьем-лемой частью биологии раньше, чем многие экпериментаторы полагают. Этот переход может быть таким же быстрым, как замена слайдов компьютерными докладами - революция, которая заставила одних специалистов по изготовлению графиков изучить компьютеры и оставила других безработными.

Конечно же, призыв к формальным методам в биологии отнюдь не нов. Общая теория систем была разработана Людвигом фон Берталанффи более 60 лет назад именно как попытка объяснить сложность организации живых организмов. Он же предложил рассматривать живые организмы как физические системы. Основополагающие труды фон Берталанффи послужили основанием для нескольких попыток описать клетки как системы, последняя из которых, системная биология, становится быстро развивающейся дисциплиной. Мощность современных компьютеров и успехи в анализе сложных систем позволяют надеятся, что на этот раз системный подход в биологии превратится из эзотерического, который большинство биологов считает бесполезным, в основной и незаменимый инструмент биологии.

Вопрос в том, как способствовать этой перемене, которая, мягко говоря, не очень приветствуется экспериментальными биологами. Изучению компьютерных программных языков очень помог BASIC, довольно простой язык, который не подходил для решения сложных проблем, но был очень эффективен в обучении принципам программирования и позволял быстро ознакомиться с возможностями компьютерных языков. Аналогично, относительно простой язык, который экспериментаторы могли бы использовать для освоения формального описания биологических процессов, был бы очень кстати для преодоления страха перед давно забытыми математическими символами. Несколько таких языков было предложено, но они не включают в себя возможности количественного анализа, что ограничивает их пользу. Другие языки разработаны с учётом необходимости моделирования, но насколько эти языки практичны, ещё рано судить из-за новизны этих разработок. Однако, я думаю, что разработка практичных и гибких языков для формального описания биологических систем - это только вопрос времени, и в недалёком будущем эти языки будут преподаваться студентам, изучающим биологию, так же, как формальные подходы преподаются сейчас инженерам - как необходимая основа изучения их специальности. Мой совет экспериментальным биологам быть готовыми!

Опубликовано 2002 Cancer Cell 2 (September): 179–182 . Can a biologist fix a radio? — Or what I learned while studying apoptosis.

ПРОПАЛА СОВЕСТЬ

Пропала совесть. По-старому толпились люди на улицах и в театрах; по-старому они то догоняли, то перегоняли друг друга; по-старому суетились и ловили на лету куски, и никто не догадывался, что чего-то вдруг стало недоставать и что в общем жизненном оркестре перестала играть какая-то дудка. Многие начали даже чувствовать себя бодрее и свободнее. Легче сделался ход человека: ловчее стало подставлять ближнему ногу, удобнее льстить, пресмыкаться, обманывать, наушничать и клеветать. Всякую болесть вдруг как рукой сняло; люди не шли, а как будто неслись; ничто не огорчало их, ничто не заставляло задуматься; и настоящее, и будущее — все, казалось, так и отдавалось им в руки, — им, счастливцам, не заметившим о пропаже совести.

Совесть пропала вдруг... почти мгновенно! Еще вчера эта надоедливая приживалка так и мелькала перед глазами, так и чудилась возбужденному воображению, и вдруг... ничего! Исчезли досадные призраки, а вместе с ними улеглась и та нравственная смута, которую приводила за собой обличительница-совесть. Оставалось только смотреть на божий мир и радоваться: мудрые мира поняли, что они, наконец, освободились от последнего ига, которое затрудняло их движения, и, разумеется, поспешили воспользоваться плодами этой свободы. Люди остервенились; пошли грабежи и разбои, началось вообще разорение.

А бедная совесть лежала между тем на дороге, истерзанная, оплеванная, затоптанная ногами пешеходов. Всякий швырял ее, как негодную ветошь, подальше от себя; всякий удивлялся, каким образом в благоустроенном городе, и на самом бойком месте, может валяться такое вопиющее безобразие. И бог знает, долго ли бы пролежала таким образом бедная изгнанница, если бы не поднял ее какой-то несчастный пропоец, позарившийся с пьяных глаз даже на негодную тряпицу, в надежде получить за нее шкалик.

И вдруг он почувствовал, что его пронизала словно электрическая струя какая-то. Мутными глазами начал он озираться кругом и совершенно явственно ощутил, что голова его освобождается от винных паров и что к нему постепенно возвращается то горькое сознание действительности, на избавление от которого были потрачены лучшие силы его существа. Сначала он почувствовал только страх, тот тупой страх, который повергает человека в беспокойство от одного предчувствия какой-то грозящей опасности; потом всполошилась память, заговорило воображение. Память без пощады извлекала из тьмы постыдного прошлого все подробности насилий, измен, сердечной вялости и неправд; воображение облекало эти подробности в живые формы. Затем, сам собой, проснулся суд...

Жалкому пропойцу все его прошлое кажется сплошным безобразным преступлением. Он не анализирует, не спрашивает, не соображает: он до того подавлен вставшею перед ним картиною его нравственного падения, что тот процесс самоосуждения, которому он добровольно подвергает себя, бьет его несравненно больнее и строже, нежели самый строгий людской суд. Он не хочет даже принять в расчет, что большая часть того прошлого, за которое он себя так клянет, принадлежит совсем не ему, бедному и жалкому пропойцу, а какой-то тайной, чудовищной силе, которая крутила и вертела им, как крутит и вертит в степи вихрь ничтожною былинкою. Что́ такое его прошлое? почему он прожил его так, а не иначе? что такое он сам? — все это такие вопросы, на которые он может отвечать только удивлением и полнейшею бессознательностью. Иго строило его жизнь; под игом родился он, под игом же сойдет и в могилу. Вот, пожалуй, теперь и явилось сознание — да на что оно ему нужно? затем ли оно пришло, чтоб безжалостно поставить вопросы и ответить на них молчанием? затем ли, чтоб погубленная жизнь вновь хлынула в разрушенную храмину, которая не может уже выдержать наплыва ее?

Увы! проснувшееся сознание не приносит ему с собой ни примирения, ни надежды, а встрепенувшаяся совесть указывает только один выход — выход бесплодного самообвинения. И прежде кругом была мгла, да и теперь та же мгла, только населившаяся мучительными привидениями; и прежде на руках звенели тяжелые цепи, да и теперь те же цепи, только тяжесть их вдвое увеличилась, потому что он понял, что это цепи. Льются рекой бесполезные пропойцевы слезы; останавливаются перед ним добрые люди и утверждают, что в нем плачет вино.

— Батюшки! не могу... несносно! — криком кричит жалкий пропоец, а толпа хохочет и глумится над ним. Она не понимает, что пропоец никогда не был так свободен от винных паров, как в эту минуту, что он просто сделал несчастную находку, которая разрывает на части его бедное сердце. Если бы она сама набрела на эту находку, то уразумела бы, конечно, что есть на свете горесть, лютейшая всех горестей, — это горесть внезапно обретенной совести. Она уразумела бы, что и она — настолько же подъяремная и изуродованная духом толпа, насколько подъяремен и нравственно искажен взывающий перед нею пропоец.

«Нет, надо как-нибудь ее сбыть! а то с ней пропадешь, как собака!» — думает жалкий пьяница и уже хочет бросить свою находку на дорогу, но его останавливает близь стоящий хожалый.

— Ты, брат, кажется, подбрасыванием подметных пасквилей заниматься вздумал! — говорит он ему, грозя пальцем, — у меня, брат, и в части за это посидеть недолго!

Пропоец проворно прячет находку в карман и удаляется с нею. Озираясь и крадучись, приближается он к питейному дому, в котором торгует старинный его знакомый, Прохорыч. Сначала он заглядывает потихоньку в окошко и, увидев, что в кабаке никого нет, а Прохорыч один-одинехонек дремлет за стойкой, в одно мгновение ока растворяет дверь, вбегает, и прежде, нежели Прохорыч успевает опомниться, ужасная находка уже лежит у него в руке.

Некоторое время Прохорыч стоял с вытаращенными глазами; потом вдруг весь вспотел. Ему почему-то померещилось, что он торгует без патента; но, оглядевшись хорошенько, он убедился, что все патенты, и синие, и зеленые, и желтые, налицо. Он взглянул на тряпицу, которая очутилась у него в руках, и она показалась ему знакомою.

«Эге! — вспомнил он, — да, никак, это та самая тряпка, которую я насилу сбыл перед тем, как патент покупать! да! она самая и есть!»

Убедившись в этом, он тотчас же почему-то сообразил, что теперь ему разориться надо.

— Коли человек делом занят, да этакая пакость к нему привяжется, — говори, пропало! никакого дела не будет и быть не может! — рассуждал он почти машинально и вдруг весь затрясся и побледнел, словно в глаза ему глянул неведомый дотоле страх.

— А ведь куда скверно спаивать бедный народ! — шептала проснувшаяся совесть.

— Жена! Арина Ивановна! — вскрикнул он вне себя от испуга.

Прибежала Арина Ивановна, но как только увидела, какое Прохорыч сделал приобретение, так не своим голосом закричала: «Караул! батюшки! грабят!»

«И за что я, через этого подлеца, в одну минуту всего лишиться должен?» — думал Прохорыч, очевидно, намекая на пропойца, всучившего ему свою находку. А крупные капли пота между тем так и выступали на лбу его.

Между тем кабак мало-помалу наполнялся народом, но Прохорыч, вместо того, чтоб с обычною любезностью потчевать посетителей, к совершенному изумлению последних не только отказывался наливать им вино, но даже очень трогательно доказывал, что в вине заключается источник всякого несчастия для бедного человека.

— Коли бы ты одну рюмочку выпил — это так! это даже пользительно! — говорил он сквозь слезы, — а то ведь ты норовишь, как бы тебе целое ведро сожрать! И что ж? сейчас тебя за это самое в часть сволокут; в части тебе под рубашку засыплют, и выдешь ты оттоль, словно кабы награду какую получил! А и всей-то твоей награды было сто лозанов! Так вот ты и подумай, милый человек, стоит ли из-за этого стараться, да еще мне, дураку, трудовые твои денежки платить!

— Да что ты, никак, Прохорыч, с ума спятил! — говорили ему изумленные посетители.

— Спятишь, брат, коли с тобой такая оказия случится! — отвечал Прохорыч, — ты вот лучше посмотри, какой я нынче патент себе выправил!

Прохорыч показывал всученную ему совесть и предлагал, не хочет ли кто из посетителей воспользоваться ею. Но посетители, узнавши, в чем штука, не только не изъявляли согласия, но даже боязливо сторонились и отходили подальше.

— Вот так патент! — не без злобы прибавлял Прохорыч.

— Что́ ж ты теперь делать будешь? — спрашивали его посетители.

— Теперича я полагаю так: остается мне одно — помереть! Потому обманывать я теперь не могу; водкой спаивать бедный народ тоже не согласен; что́ же мне теперича делать, кроме как помереть?

— Резон! — смеялись над ним посетители.

— Я даже так теперь думаю, — продолжал Прохорыч, — всю эту посудину, какая тут есть, перебить и вино в канаву вылить! Потому, коли ежели кто имеет в себе эту добродетель, так тому даже самый запах сивушный может нутро перевернуть!

— Только смей у меня! — вступилась наконец Арина Ивановна, сердца которой, по-видимому, не коснулась благодать, внезапно осенившая Прохорыча, — ишь добродетель какая выискалась!

Но Прохорыча уже трудно было пронять. Он заливался горькими слезами и все говорил, все говорил.

— Потому, — говорил он, — что ежели уж с кем это несчастие случилось, тот так несчастным и должен быть. И никакого он об себе мнения, что он торговец или купец, заключить не смеет. Потому что это будет одно его напрасное беспокойство. А должен он о себе так рассуждать: «Несчастный я человек в сем мире — и больше ничего».

Таким образом в философических упражнениях прошел целый день, и хотя Арина Ивановна решительно воспротивилась намерению своего мужа перебить посуду и вылить вино в канаву, однако они в тот день не продали ни капли. К вечеру Прохорыч даже развеселился и, ложась на ночь, сказал плачущей Арине Ивановне:

— Ну вот, душенька и любезнейшая супруга моя! хоть мы и ничего сегодня не нажили, зато как легко тому человеку, у которого совесть в глазах есть!

И действительно, он, как лег, так сейчас и уснул. И не метался во сне, и даже не храпел, как это случалось с ним в прежнее время, когда он наживал, но совести не имел.

Но Арина Ивановна думала об этом несколько иначе. Она очень хорошо понимала, что в кабацком деле совесть совсем не такое приятное приобретение, от которого можно было бы ожидать прибытка, и потому решилась во что бы то ни стало отделаться от непрошеной гостьи. Скрепя сердце, она переждала ночь, но как только в запыленные окна кабака забрезжил свет, она выкрала у спящего мужа совесть и стремглав бросилась с нею на улицу.

Как нарочно, это был базарный день: из соседних деревень уже тянулись мужики с возами, и квартальный надзиратель Ловец самолично отправлялся на базар для наблюдения за порядком. Едва завидела Арина Ивановна поспешающего Ловца, как у ней блеснула уже в голове счастливая мысль. Она во весь дух побежала за ним, и едва успела поравняться, как сейчас же, с изумительною ловкостью, сунула потихоньку совесть в карман его пальто.

Ловец был малый не то чтоб совсем бесстыжий, но стеснять себя не любил и запускал лапу довольно свободно. Вид у него был не то чтоб наглый, а устремительный. Руки были не то чтоб слишком озорные, но охотно зацепляли все, что попадалось по дороге. Словом сказать, был лихоимец порядочный.

И вдруг этого самого человека начало коробить.

Пришел он на базарную площадь, и кажется ему, что все, что там ни наставлено, и на возах, и на рундуках, и в лавках, — все это не его, а чужое. Никогда прежде этого с ним не бывало. Протер он себе бесстыжие глаза и думает: «Не очумел ли я, не во сне ли все это мне представляется?» Подошел к одному возу, хочет запустить лапу, ан лапа не поднимается; подошел к другому возу, хочет мужика за бороду вытрясти — о, ужас! длани не простираются!

Испугался.

«Что это со мной нынче сделалось? — думает Ловец, — ведь этаким манером, пожалуй, и напредки все дело себе испорчу! Уж не воротиться ли, за добра ума, домой?»

Однако понадеялся, что, может быть, и пройдет. Стал погуливать по базару; смотрит, лежит всякая живность, разостланы всякие материи, и все это как будто говорит: «Вот и близок локоть, да не укусишь!»

А мужики между тем осмелились: видя, что человек очумел, глазами на свое добро хлопает, стали шутки шутить, стали Ловца Фофаном Фофанычем звать.

— Нет, это со мною болезнь какая-нибудь! — решил Ловец и так-таки без кульков, с пустыми руками, и отправился домой.

Возвращается он домой, а Ловчиха-жена уж ждет, думает: «Сколько-то мне супруг мой любезный нынче кульков принесет?» И вдруг — ни одного. Так и закипело в ней сердце, так и накинулась она на Ловца.

— Куда кульки девал? — спрашивает она его.

— Перед лицом моей совести свидетельствуюсь... — начал было Ловец.

— Где у тебя кульки, тебя спрашивают?

— Перед лицом моей совести свидетельствуюсь... — вновь повторил Ловец.

— Ну, так и обедай своею совестью до будущего базара, а у меня для тебя нет обеда! — решила Ловчиха.

Понурил Ловец голову, потому что знал, что Ловчихино слово твердое. Снял он с себя пальто — и вдруг словно преобразился совсем! Так как совесть осталась, вместе с пальто, на стенке, то сделалось ему опять и легко, и свободно, и стало опять казаться, что на свете нет ничего чужого, а всё его. И почувствовал он вновь в себе способность глотать и загребать.

— Ну, теперь вы у меня не отвертитесь, дружки! — сказал Ловец, потирая руки, и стал поспешно надевать на себя пальто, чтоб на всех парусах лететь на базар.

Но, о чудо! едва успел он надеть пальто, как опять начал корячиться. Просто как будто два человека в нем сделалось: один, без пальто, — бесстыжий, загребистый и лапистый; другой, в пальто, — застенчивый и робкий. Однако хоть и видит, что не успел за ворота выйти, как уж присмирел, но от намерения своего идти на базар не отказался. «Авось-либо, думает, превозмогу».

Но чем ближе он подходил к базару, тем сильнее билось его сердце, тем неотступнее сказывалась в нем потребность примириться со всем этим средним и малым людом, который из-за гроша целый день бьется на дождю да на слякоти. Уж не до того ему, чтоб на чужие кульки засматриваться; свой собственный кошелек, который был у него в кармане, сделался ему в тягость, как будто он вдруг из достоверных источников узнал, что в этом кошельке лежат не его, а чьи-то чужие деньги.

— Вот тебе, дружок, пятнадцать копеек! — говорит он, подходя к какому-то мужику и подавая ему монету.

— Это за что же, Фофан Фофаныч?

— А за мою прежнюю обиду, друг! прости меня, Христа ради!

— Ну, бог тебя простит!

Таким образом обошел он весь базар и роздал все деньги, какие у него были. Однако, сделавши это, хоть и почувствовал, что на сердце у него стало легко, но крепко призадумался.

— Нет, это со мною сегодня болезнь какая-нибудь приключилась, — опять сказал он сам себе, — пойду-ка я лучше домой, да кстати уж захвачу по дороге побольше нищих, да и накормлю их, чем бог послал!

Сказано — сделано: набрал он нищих видимо-невидимо и привел их к себе во двор. Ловчиха только руками развела, ждет, какую он еще дальше проказу сделает. Он же потихоньку прошел мимо нее и ласково таково сказал:

— Вот, Федосьюшка, те самые странние люди, которых ты просила меня привести: покорми их, ради Христа!

Но едва успел он повесить свое пальто на гвоздик, как ему и опять стало легко и свободно. Смотрит в окошко и видит, что на дворе у него нищая братия со всего городу сбита! Видит и не понимает: «Зачем? неужто всю эту уйму сечь предстоит?»

— Что за народ? — выбежал он на двор в исступлении.

— Ка́к что за народ? это всё странние люди, которых ты накормить велел! — огрызнулась Ловчиха.

— Гнать их! в шею! вот так! — закричал он не своим голосом и, как сумасшедший, бросился опять в дом.

Долго ходил он взад и вперед по комнатам и все думал, что́ такое с ним сталось? Человек он был всегда исправный, относительно же исполнения служебного долга просто лев, и вдруг сделался тряпицею!

— Федосья Петровна! матушка! да свяжи ты меня, ради Христа! чувствую, что я сегодня таких дел наделаю, что после целым годом поправить нельзя будет! — взмолился он.

Видит и Ловчиха, что Ловцу ее круто пришлось. Раздела его, уложила в постель и напоила горяченьким. Только через четверть часа пошла она в переднюю и думает: «А посмотрю-ка я у него в пальто; может, еще и найдутся в карманах какие-нибудь грошики?» Обшарила один карман — нашла пустой кошелек; обшарила другой карман — нашла какую-то грязную, замасленную бумажку. Как развернула она эту бумажку — так и ахнула!

— Так вот он нынче на какие штуки пустился! — сказала она себе, — совесть в кармане завел!

И стала она придумывать, кому бы ей эту совесть сбыть, чтоб она того человека не в конец отяготила, а только маленько в беспокойство привела. И придумала, что самое лучшее ей место будет у отставного откупщика, а ныне финансиста и железнодорожного изобретателя, еврея Шмуля Давыдовича Бржоцского.

— У этого, по крайности, шея толста! — решила она, — может быть, и побьется малое дело, а выдержит!

Решивши таким образом, она осторожно сунула совесть в штемпельный конверт, надписала на нем адрес Бржоцского и опустила в почтовый ящик.

— Ну, теперь можешь, друг мой, смело идти на базар, — сказала она мужу, воротившись домой.

Самуил Давыдыч Бржоцский сидел за обеденным столом, окруженный всем своим семейством. Подле него помещался десятилетний сын Рувим Самуилович и совершал в уме банкирские операции.

— А сто, папаса, если я этот золотой, который ты мне подарил, буду отдавать в рост по двадцати процентов в месяц, сколько у меня к концу года денег будет? — спрашивал он.

— А какой процент: простой или слозный? — спросил, в свою очередь, Самуил Давыдыч.

— Разумеется, папаса, слозный!

— Если слозный и с усецением дробей, то будет сорок пять рублей и семьдесят девять копеек!

— Так я, папаса, отдам!

— Отдай, мой друг, только надо благонадезный залог брать!

С другой стороны сидел Иосель Самуилович, мальчик лет семи, и тоже решал в уме своем задачу: летело стадо гусей; далее помещался Соломон Самуилович, за ним Давыд Самуилович и соображали, сколько последний должен первому процентов за взятые заимообразно леденцы. На другом конце стола сидела красивая супруга Самуила Давыдыча, Лия Соломоновна, и держала на руках крошечную Рифочку, которая инстинктивно тянулась к золотым браслетам, украшавшим руки матери.

Одним словом, Самуил Давыдыч был счастлив. Он уже собирался кушать какой-то необыкновенный соус, украшенный чуть не страусовыми перьями и брюссельскими кружевами, как лакей подал ему на серебряном подносе письмо.

Едва взял Самуил Давыдыч в руки конверт, как заметался во все стороны, словно угорь на угольях.

— И сто зе это такое! и зацем мне эта вессь! — завопил он, трясясь всем телом.

Хотя никто из присутствующих ничего не понимал в этих криках, однако для всех стало ясно, что продолжение обеда невозможно.

Я не стану описывать здесь мучения, которые претерпел Самуил Давыдыч в этот памятный для него день; скажу только одно: этот человек, с виду тщедушный и слабый, геройски вытерпел самые лютые истязания, но даже пятиалтынного возвратить не согласился.

— Это сто зе! это ницего! только ты крепце дерзи меня, Лия! — уговаривал он жену во время самых отчаянных пароксизмов, — и если я буду спрасивать скатулку — ни-ни! пусть луци умру!

Но так как нет на свете такого трудного положения, из которого был бы невозможен выход, то он найден был и в настоящем случае. Самуил Давыдыч вспомнил, что он давно обещал сделать какое-нибудь пожертвование в некоторое благотворительное учреждение, состоявшее в заведовании одного знакомого ему генерала, но дело это почему-то изо дня в день все оттягивалось. И вот теперь случай прямо указывал на средство привести в исполнение это давнее намерение.

Задумано — сделано. Самуил Давыдыч осторожно распечатал присланный по почте конверт, вынул из него щипчиками посылку, переложил ее в другой конверт, запрятал туда еще сотенную ассигнацию, запечатал и отправился к знакомому генералу.

— Зелаю, васе превосходительство, позертвование сделать! — сказал он, кладя на стол пакет перед обрадованным генералом.

— Что же-с! это похвально! — отвечал генерал, — я всегда это знал, что вы... как еврей... и по закону Давидову... Плясаше — играше... так, кажется?

Генерал запутался, ибо не знал наверное, точно ли Давид издавал законы, или кто другой.

— Тоцно так-с; только какие зе мы евреи, васе превосходительство! — заспешил Самуил Давыдыч, уже совсем облегченный, — только с виду мы евреи, а в дусе совсем-совсем русские!

— Благодарю! — сказал генерал, — об одном сожалею... как христианин... отчего бы вам, например?.. а?..

— Васе превосходительство... мы только с виду... поверьте цести, только с виду!

— Однако?

— Васе превосходительство!

— Ну, ну, ну! Христос с вами!

Самуил Давыдыч полетел домой словно на крыльях. В этот же вечер он уже совсем позабыл о претерпенных им страданиях и выдумал такую диковинную операцию ко всеобщему уязвлению, что на другой день все так и ахнули, как узнали.

И долго таким образом шаталась бедная, изгнанная совесть по белому свету, и перебывала она у многих тысяч людей. Но никто не хотел ее приютить, а всякий, напротив того, только о том думал, как бы отделаться от нее и хоть бы обманом, да сбыть с рук.

Наконец наскучило ей и самой, что негде ей, бедной, голову приклонить и должна она свой век проживать в чужих людях, да без пристанища. Вот и взмолилась она последнему своему содержателю, какому-то мещанинишке, который в проходном ряду пылью торговал и никак не мог от той торговли разжиться.

— За что вы меня тираните! — жаловалась бедная совесть, — за что вы мной, словно отымалкой какой, помыкаете?

— Что́ же я с тобою буду делать, сударыня совесть, коли ты никому не нужна? — спросил, в свою очередь, мещанинишка.

— А вот что, — отвечала совесть, — отыщи ты мне маленькое русское дитя, раствори ты передо мной его сердце чистое и схорони меня в нем! авось он меня, неповинный младенец, приютит и выхолит, авось он меня в меру возраста своего произведет, да и в люди потом со мной выйдет — не погнушается.

По этому ее слову все так и сделалось. Отыскал мещанинишка маленькое русское дитя, растворил его сердце чистое и схоронил в нем совесть.

Растет маленькое дитя, а вместе с ним растет в нем и совесть. И будет маленькое дитя большим человеком, и будет в нем большая совесть. И исчезнут тогда все неправды, коварства и насилия, потому что совесть будет не робкая и захочет распоряжаться всем сама.