March 8th, 2019

Пособие по газетным дискуссиям

Вступление автора

Это краткое руководство рассчитано не на участников полемики, а на читателей, чтобы они могли хотя бы приблизительно ориентироваться в приемах полемической борьбы.

Collapse )

Самый далекий объект, когда–либо наблюдавшийся на ALMA

С помощью телескопа ALMA астрономы зарегистрировали гигантские массы светящейся межзвездной пыли в галактике с красным смещением, соответствующим всего четырем процентам нынешнего возраста Вселенной.

Collapse )

Мои твиты

Collapse )

Пек-

Дан ряд сочетаний:

«запекать в духовке»;
«припекать на солнце»;
«допекать наставлениями»;
«распекать за ошибки»;
«опекать слабых»;
«упекать за решетку»

Вопрос:
Какой из приведённых глаголов в литературном языке восходит к заимствованному слову?

Ответ:
Все глаголы этимологически родственны и содержат исконный славянский корень пек-, связанный с идеей нагревания, жжения, а в переносном смысле с идеей заботы (ср. «печься о ком-либо», но не в том смысле, что забота окружает теплом, а в том, что забота трудна, она «печёт», ср. родственное «печаль»)

Однако один глагол явно выбивается из этого ряда:

1) только он в литературном языке не имеет коррелята совершенного вида;
2) только он не допускает перехода корневого /э/ в /о/ под ударением в родственных словах;
3) только он имеет нехарактерное для других глаголов этой группы производное существительное со значением действующего лица с суффиксом -ун

И это глагол «опекать»

Слова «опека» было заимствовано в XV—XVI веках из польского языка (ср. совр. пол. opieka, opiekować się, opiekun), где оно в свою очередь возникло на базе древнего славянского корня как калька латинского procuratio от procurare ‘заботиться’
«Опекун» был заимствован вместе с «опекой» или вскоре после нее, а вот глагол «опекать», судя по всему, появился только в XIX веке.

Всякое знание производится субъектами в конкретных исторических обстоятельствах

Философы-феминисты, занимающиеся религией и религиозной проблематикой, связаны с различными областями философии, в том числе с континентальной философией. Я уже упоминал о том, что Ницше и Фуко считаются полезными союзниками при постановке острых вопросов о корнях философских и теологических идеалов и методов [108]. Не меньший вклад внесла бельгийско-французская феминистка и психоаналитик Люс Иригарей (р. 1930 г.). Иригарей очень критически относится к вырванным из исторического контекста притязаниям на объективность. «Всякое знание производится субъектами в конкретных исторических обстоятельствах. Даже если это знание стремится к объективности, даже если его методы предназначены для обеспечения объективности, наука всегда отображает результаты конкретного выбора, конкретные исключения, и они в первую очередь зависят от пола ученых, занимающихся этим» [109].
Иригарей утверждает, что пол ученых нанес вред в том числе и философскому изучению религии. Философы-феминисты значительно расходятся в своих взглядах — от отрицания возможности гендерно нейтральной «объективности» до более сдержанной позиции, согласно которой объективные истины существуют, но наше понимание этих истин (и, следовательно, используемые для их обоснования доказательства) зависит от конкретных, обусловленных гендерной принадлежностью точек зрения. Одна из проблем, с которыми сталкиваются некоторые феминистки, отвергая любые притязания на объективную истину, заключается в том, что это, по-видимому, лишает смысла утверждения о скрытой несправедливости и угнетении — то есть, о несправедливых репрессивных обществах, считающих, что они действуют правильно. Представим себе общество, которое является сексистским и расистским, но никто этого не осознает. По крайней мере многие интуитивно сказали бы, что такое общество возможно (или, точнее, многие считают, что в большинстве обществ прошлого и настоящего были и есть скрытый сексизм и расизм) и что заведенный в нем порядок плох, даже если этого никто не осознает.
Некоторые феминистки считают, что некая неотъемлемая женская природа дает женщинам особое, привилегированное или, по крайней мере, независимое моральное, социальное и религиозное понимание. С этой точки зрения, существует специфический женский путь познания, который или недоступен мужчинам, или же как минимум отличается от специфического мужского пути познания [110]. Иригарей описывает женское половое развитие от периода полового созревания до менопаузы, которое дает женщинам важное в этическом отношении преимущество. «Но каждый этап в этом развитии имеет свою собственную темпоральность, которая, возможно, циклична и связана с космическими ритмами. И если женщины настолько сильно ощущали угрозу аварии на Чернобыльской АЭС, то именно из-за этой ни к чему не сводимой связи их тел со вселенной» [111]. Обращение к женской анатомии — не единственное основание для пересмотра философии религии с точки зрения феминизма и переживаемого женщинами опыта. Грейс Янцен говорит о женском опыте как о ключевом ресурсе:
В основе феминистского движения в целом лежит женский опыт: и опыт угнетения, и опыт возможности освобождения, возникающий у женщин, работающих рука об руку во имя перемен, из чувства солидарности или принадлежности коллективу. И хотя никтоне пытался систематически проанализировать значение данногофакта для философии религии, можно заметить, что именно этотдвойственный опыт угнетения и освобождающей женской солидарности феминистки считают основным источником религиозного знания [112].
Одним из следствий феминизма стало расширение методологической базы философии религии. Янцен, например, предлагает «более широкое понимание разума, которое включает в себя чувственностьи внимательность, развитую интуицию и проницательность, творческое воображение и как линейное, так и нелинейное мышление» [113]. Разбор этого расширенного метода в точных, аналитических терминах, вероятно, противоречит духу ее подхода, но можно с легкостьюсказать, что, с точки зрения Янцен, философии религии нужно придать ключевую роль обсуждаемым ценностям. Например, анализируя классическое теистическое понятие Бога, она спрашивает: «Действительно ли характеристики, сформулированные таким образом, лучше всего способствуют развитию человечества? Или же они являются неполными и мешают или препятствуют процветанию некоторыхгрупп населения?» [114]
Помимо критики прискорбной, по ее мнению,односторонности маскулинно-ориентированной философии религии, Янцен конструктивно расширяет параметры предметного поля,включая в него новейшие философские исследования воображения, желаний и рождения. Кроме того, она настаивает на необходимости активного самоанализа, в котором философ (мужчина или женщина, но в первую очередь мужчина) не считает по умолчанию, что его точка зрения является нейтральной и объективной [115].
В «Феминистской философии религии», как и в других своих работах, Памела Сью Андерсон также предлагает расширенную методологию, которая принимает всерьез проблемы гендерной, расовой, этнической и классовой принадлежности. Ее не удовлетворяет такой философский метод, который игнорирует ценности. «Если границы разумного и обоснованность философского аргумента зависят от когерентности, то возникает следующий вопрос: Кто определяет эту когерентность? Кто устанавливает конкретные пределы допустимости данной конкретной когерентности?» [116].
Андерсон утверждает, что представители феминистской философии религии не должны ограничиваться традиционными христианскими или иными религиозными повествованиями. Вместо этого она пытается подорвать так называемые патриархальные мифы. И если некоторые феминистки переосмысливают исторические повествования, другие стремятся переосмыслить с феминистской точки зрения религиозные ритуалы [117]. Безусловно, в центре внимания по умолчанию оказывается использование мужских образов в лингвистических стратегиях описания Бога; при этом феминистки либо предлагают более широкий образный ряд, либо отвергают все мужские образы, заменяя их специфическими женскими образами и языком [118].
Значительный вклад феминизма состоит в разностороннем развитии философии религии: например, Янцен и Андерсон расходятся во мнениях по ряду важных вопросов, касающихся этики и значения аналитической философии религии [119]. Одной из тенденций в феминистской философии религии является критика таких представлений о Боге, которые, по-видимому, отражают «мужскую» озабоченность контролем и объемом власти. Сара Кокли сожалеет об однобокой озабоченности властью: «Здесь явно не хватает серьезного или конструктивного анализа заботливых и всесторонних измерений божественной любви — гендерных метафор, которые имеют известное воплощение в истории христианской теологии и духовности (например, Ансельм, Юлиана Нориджская), но которые обычно не выходят на первый план в воображении аналитического философа» [120].
Янцен предлагает следующую критику классического теизма, находящегося, как правило, в центре философии религии:
Понятие Бога, на которое уходит столько энергии в философии религии, — это понятие, которое нуждается в тщательном анализе с феминистской точки зрения, но не из-за каких-то там проблем со всемогуществом или с когерентностью теизма, или с совместимостью всеведения с человеческой свободой, а потому, что именно это понятие регулярно используется, чтобы угнетать женщин, чтобы закреплять экономическое и расовое неравенство; и оно угрожает земле [121].
Некоторые представительницы феминистской философии религии работают в рамках христианской, теистической традиции, пытаясь исправить сексистские перегибы изнутри (например, Памела Джонсон, Розмари Рутер, Джанет Соскис), тогда как другие ее представительницы ищут более точное понимание Бога и мира (пантеизм или мир в Боге) или же отвергают возможность божества, абсолютно не зависящего от человеческого, женского сознания и эмоций [122].
В ответ на феминистскую критику предшествующей (а иногда и современной) философии религии, я сделаю три кратких замечания.
Во-первых, мне кажется, что в основном внимание традиционной и новоевропейской философии религии привлекали благо и справедливость, а не абсолютная власть и знание (что и стало отправнойточкой для настоящей книги в первой главе). Акцент кембриджских платоников на божественной благости — политический и теологический, — а не на чисто сверхъестественных власти и знании, был не просто поверхностным увлечением академическими «апориями всеведения». Я сомневаюсь, что Кедворт, Мор, Конвей, Лейбниц, Пейли и другие философы не согласились бы со следующим современным вердиктом Доротеи Зёлле. Если честно, я думаю, что они охотно бы ее поддержали:
«Как женщина, я должна спросить, почему так получилось, что люди чтут Бога, самым важным атрибутом Которого является власть, первичная потребность Которого — подчинять, самый сильных страх Которого — равенство... Почему мы должны чтить и любить существо, которое не превосходит, но только подтверждает моральный уровень нашей нынешней культуры, в которой доминируют мужчины? Почему мы должны чтить и любить это существо... если на самом деле это существо — всего лишь нестандартный человек?»[123]
Янцен проводит серьезный критический разбор политических, социальных и культурных последствий такогопонимания Бога. На мой взгляд, философы религии Нового времени тоже занимались этим (например, Юм, Фейербах, Ницше, Шелер,Фрейд и Маркс).
Во-вторых, исходя из предыдущего пункта, я считаю, что феминистский интерес к проблеме несправедливости не всегда предполагает отказ от традиционных теологических и философских исследований (в частности, связанных с обоснованием теизма, происхождением мира, адекватностью натурализма — как религиозного, так и секулярного, — и так далее). В следующем пассаже Янцен говорит, что в философских дискуссиях о божественных атрибутах есть нечто настораживающее:
«На самом деле феминистки подозревают, что ведущиеся с такой силой споры о тонкостях неразрешимых проблем вокруг понятия христианского Бога в действительности есть путь к соглашению с увековеченной во имя “Его” несправедливостью, или по крайней мере, что превращение подобных споров в главную задачу философии религии отвлекает внимание от более важных вопросов о том, как это понятие Бога связано с несправедливостью на практике» [124].
Философские споры о божественных атрибутах могут отвлекать. Но неужели внимание к таким вещам, как совместимость всеведения и свободы, ipso facto отвлекает от справедливости? В прошлом эти споры зачастую происходили тогда, когда ценность человеческой свободы оказывалась под угрозой в политическом отношении.
Лейбница, например, остро волновали проблемы человеческого достоинства и совместимости человеческой свободы и Божественного провидения, но его озабоченность по поводу политического мира в свое время не имела себе равных. Или же снова вспомним доводы кембриджских платоников в пользу свободы и Божественного суверенитета; я полагаю, что и в первом, и во втором случае они были неразрывно связаны с их аргументацией в защиту политической толерантности и милосердия. На мой взгляд, и другие теистические освободительные движения XX в., выросшие из христианства (или же сформировавшиеся под его влиянием), в значительной мере оперировали Божественными атрибутами [125].
Как уже говорилось в первой и второй главах, ряд дискуссий о природе доказательств и веры разворачивается в философии сознания. Я предположил, что если скептик может убедить нас, что мы не телесны или что мир вокруг нас — это непознаваемый «внешний мир», значит, наши деятельность и представление о пользе телесности несовершенны. Иногда в феминистской философии религииточка зрения меняется: скептицизм в отношении нефизической природы человека (души, сознания или ментального в принципе) обосновывается благостью женской телесности. Более того, следующим шагом стало утверждение, что с исчезновением дуализма души и тела крушение теизма не заставит себя ждать. (Точно в соответствии с прогнозом Генри Мора). Вот типичное заявление, высказанное Грейс Янцен. В начале она ссылается на свою книгу «Божий мир, Божье тело», в которой отстаивает понимание мира как тела Бога:
Например, я утверждала в «Божьем мире, Божьем Теле», что дуализм, представление о том, что Бог и мир совершенно различны и отделены друг от друга, является полномасштабной версией дуализма разума и тела, и если последний философски и теологически сомнителен, то таковым должен быть и первый. В то время я не понимала, что обе эти разновидности дуализма также отражают дуализм мужчины и женщины: мужчины со времен Платона связаны с разумом, духом и трансцендентностью, а женщины — с телом, размножением и материальным миром. На эти взаимосвязи четко указывали некоторые авторы, в частности Розмари Рутер и Сэлли Макфаг. То ли из-за мужского страха, происходящего из необходимости отделять мальчика от его матери, чтобы у него сформировалась мужская идентичность, как полагают Фрейд и его последователи, то ли по какой-то иной причине, западная религия и философия, в которых доминируют мужские ценности, чувствуют себя неловко с сексуальностью, теломи материальным миром и часто ищут им потусторонние альтернативы. Как говорит Люс Иригарей: «Патриархальный порядок основан на мирах запредельного: мирах до рождения и в первую очередь мирах загробной жизни, других планетах, которые будут открыты и освоены в целях выживания и т. д. Он не понимает реальную ценность мира, в котором мы живем, и составляет свои зачастую несостоятельные сценарии на основании гипотетических миров» [126].
Вероятно, под термином «дуализм» Янцен здесь имеет в виду не просто убеждение в том, что человеческая личность имеет физические и нефизические (или нематериальные) аспекты или части. Пожалуй, она использует «дуализм», чтобы обозначить такое понимание различия души и тела, с точки зрения которого тело считается репродуктивным, женским и подчиненным мужскому духу. Если это так, то дуализм носит безусловно сексистский характер. Но мне кажется, что многие феминистки — «дуалисты» постольку, поскольку они полагают, будто бы мышление, чувство, восприятие, эмоции и интенциональность воплощены в наших телесных состояниях и процессах, но не тождественны им.
Представление о том, что ментальное является физическим, сводится к утверждению, что ментальное можно или будет можно полностью описать или объяснить с помощью идеальной физики. Некоторые философы (о которых речь пойдет в восьмой и девятой главах) считают это утверждение ложным;
физика не в состоянии описать субъективность или опытный характер ментального. Независимо от преимуществ их контраргументов, я полагаю, что аргументация за и против материализма (и возможности загробной жизни) не обязательно отражает «мужскую» шкалу ценностей. Те, кто материалистами не являются и считают некоторые аспекты человеческой жизни нефизическими, увидели бы в сексуальности, на которую ссылается Янцен, взаимодействие
ментального и физического, психологическое и физическое событие, в котором есть ощущение желания, удовольствия и не просто физический контакт, а физический контакт, переживаемый в опыте [127]. Возможно, для того, чтобы обозначить тезис, гласящий, что человек — это не только физические органы и процессы, необходим не «дуализм», а какой-то другой термин [128].
В рамках такого общего ответа на трактовку дуализма, предложенную Янцен, я выскажу предположение, что «традиционалистский» интерес к философии религии с «потусторонними альтернативами» является, пожалуй, следствием соблазнов этого мира, а не попыткой избежать его. Надежда на то, что физический распад не тождественен уничтожению человека, встречается нам, в том числе, у кембриджских платоников, Лейбница, Локка и Беркли, в переписке Юма и Босвелла, потому что вечное существование и благополучие человека — это хорошо, а вовсе не потому, что мужчинам нужно пройти сепарацию от матери, и не потому, что они не понимают ценности этого мира. Но даже после данного предположения критика Янцен все еще может быть аргументированной и актуальной постольку, поскольку акцент на загробной жизни мешает реализации справедливости и блага в земной жизни или откладывает ее. Важный вклад Янцен в философию религии заставляет принимать во внимание результаты философских исследований, связанных с вопросами гендерной, расовой, культурной и политической принадлежности.
Феминистская философия религии, как уже было отмечено, разнообразна, и ни один серьезный философ религии не позволит себе пройти мимо этого увлекательного, яркого движения.

Примечания:
[107] См.: Фуко М Воля к истине: По ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. М., 1996. С. 155-171. Во введении ко второму тому
этого же цикла Фуко упоминает книгу (которая могла бы стать четвертым томом «Истории сексуальности») под названием «Признания плоти», которая,
как известно, была написана, но по воле автора не вышла в печать.
[108] См., например, как Энн Хантер использует работу Фуко «Надзирать
и наказывать: рождение тюрьмы»: Hunter A. Numbering the Hairs of Our Heads:
Male Social Control and the All-Seeing Male God 11Journal of Feminist Studies
in Religion. Vol. 8/2. 1992.
[109] Irigaray L. A Chance for Life: Limits to the Concept of the Neuter and
the Universal in Science and Other Disciplines // Idem. Sexes and Genealogies /
Trans, by G. Gill. New York, 1993. P. 204.
[110] Термин позаимствован из книги Мэри Беленки «Женский путь познания»: Belenky М. et al Women’s Ways of Knowing: The Development of Self,
Voice and Mind. New York, 1986.
[111] Irigaray L. A Chance for Life... P. 200.
[112] Jantzen G. Feminism in the Philosophy of Religion // Companion Encyclopedia of Theology / Ed. by P. Bryne, L. Houlden. London, 1995. P. 494.
[113] Idem. Becoming Divine: Towards a Feminist Philosophy of Religion. Manchester, 1998. P. 69, 202.
[114] Ibid. P. 89.
[115] См. полемику между Полом Хельмом и Янцен: Helm Р Indispensability of Belief to Religion // Religious Studies. Vol. 37/1. 2001. P. 75-86; Jantzen G. What Price Neutrality? A Reply to Paul Helm // Religious Studies. Vol. 37/1. 2001. P. 87-92.
[116] Anderson P S . A Feminist Philosophy of Religion: The Rationality and Myths of Religious Belief. Oxford, 1998. P. 10-11. Обратим внимание на еще три комментария, сделанных представительницами феминизма по поводу своей методологии. Мэри Дейли в книге «По ту сторону Бога Отца» (Daly М. Beyond God the Father. Boston, 1973. P. 21) пишет: «На мой взгляд, особый критерий, который отсекает определенные формы разговора о Боге, выражен в следующем вопросе: Препятствует ли этот разговор развитию человечества, усиливая полоролевую социализацию? В положительной форме... вопрос звучит следующим образом: Приближает ли он человечество к психологической и социальной самореализации, к андрогинному образу жизни, к трансцендентности?» Сэлли Макфаг: «Главный критерий “истинной” теологии прагматичен и отдает предпочтение тем моделям Бога, которые наиболее полезны в деле самореализации живых существ» (McFague S. Models of God. Philadelphia,1987. P. 196). Розмари Редфорд Рутер: «В конечном счете наш критерий таков: то истинно, что имеет набольшее этическое искупительное значение» (Ruether R. R. Imago Dei, Christian Tradition and Feminist Hermeneutics // Image of God and Gender Models / Ed. by W. E. Borrensen. Oslo, 1991. P. 277). Ср.: Byrne P. Omnipotence, Feminism and God // International Journal for Philosophy of Religion. Vol. 37/3. 1995. P. 145-165. В некоторых случаях (но, безусловно, далеко не всегда) феминистская философия идет по пути постмодернизма и релятивизма. В предисловии к сборнику «Женщины-философы» Мэри Уорнок пишет: «Этот релятивизм [Деррида, Фуко], известный, как правило, под именем постмодернизма, сбил с толку не только эпистемологию, но, что более печально, историю, теологию и, прежде всего, литературную критику. Но всеже, — по крайней мере, среди философов — наблюдается растущая тенденция сопротивляться, и женщины сыграли важную роль в этом возрождении,да и не только в нем» (Warnock М. Introduction // Women Philosophers / Ed. by M. Warnock. London, 1996. P. xlvi).
[117] Cm.:Hollywood A. Towards a F eminist Philosophy of Ritual and Bodily Practice // Difference in Philosophy of Religion / Ed. by P. Goodchild. Aldershot, 2003.
[118] Из современных работ, посвященных критике мужских описаний Бога,пожалуй, стоит выделить книгу Дейли «По ту сторону Бога Отца»: Daly М.Op. cit. Также см.: Ruether R. R. Sexism and God-Talk. London, 1983; Soskice J.Can a Feminist Call God Father // Women’s Voices: Essays in Contemporary Theology / Ed. by T. Elwes. London, 1992.
[119] В частности Янцен в основном отвергает современную аналитическую философию религии, в то время как Андерсон пытается построить мостмежду своим пост-рикёровским кантианством и одной из разновидностейаналитической философии религии. Ее идеи слишком глубоки, чтобы запросто обобщить их здесь, но мне хотелось бы обратить внимание на то, что онастремилась создать связующее звено между так называемыми страстью и рассудком, желанием и разумом; что она не разделяла представление о специфическом женском желании, которое должно получать преимущество передспецифическим мужским желанием; что она разрабатывала разновидностьфеминистской эпистемологии. Что касается развития этого мировоззрения,см.: Anderson P. S. “Standpoint”: Its Rightful Place in a Realist Epistemology //Journal of Philosophical Research. Vol. 16. 2001.
[120] Coakley S. Feminism // A Companion to Philosophy of Religion / Ed. by
P. Quinn, C. Taliaferro. Oxford, 1997. P. 603.
[121] Jantzen G. Feminism in the Philosophy of Religion. P. 497.
* Такая точка зрения называется «панэнтеизм». —Прим. ред.
[122] «Гипатия» (Hypatia), главный журнал феминистского сообщества, получил свое название в честь знаменитой египтянки, философа-неоплатоника,
внесшей важный вклад в развитие математики и философии и написавшей
знаменитый комментарий к Птолемею. К несчастью, она погибла в Александрии в 415 г. от рук фанатичной толпы нитрийских монахов. См.: Waithe М. Е.
Hypatia of Alexandria // A History of Women Philosophers / Ed. by М. E. Waithe.
Vol. 1. Dordrecht, 1987.
[123] Solle D. The Strength of the Weak: Toward a Christian Feminist Identity /
Trans, by R. Kimker. Philadelphia, 1984. P. 97.
[124] Jantzen G. Feminism in the Philosophy of Religion. P. 497-499.
[125] Конечно, когда Мартин Лютер Кинг взывал к Божественной любви
и власти в борьбе с расовой дискриминацией, или Десмонд Туту говорил
о том, что Богу претит несправедливость апартеида в Южной Африки, или
Хосе Мигес Бонино называл Бога освободителем в исторической борьбе против угнетения, они не писали статьи для журналов вроде «Международного
журнала по философии религии» (The International Journal for Philosophy of
Religion) и не занимались философским анализом. Но все же Божественные
атрибуты здесь использовались и, следовательно, изучать их не бесполезно.
Некоторые из ведущих авторов, пишущих о проблеме божественных атрибутов, женщины. Янцен ссылается на споры о свободе и всеведении. Линда Загзебски, пожалуй, внесла наиболее весомый вклад в эту проблематику.
[126] Jantzen G. Feminism in the Philosophy of Religion. P. 504.
[127] См. философское рассуждение, развиваемое в работе Роджера Скрутона «Сексуальное желание»: Scruton R. Sexual Desire: A Moral Philosophy of
the Erotic by Roger Scruton. New York, 1986. Стоит обратить внимание на высказывания Скрутона по поводу воплощения (например, см.: Ibid. Р. 128).
[128] Так как материализм является монистическим постольку, поскольку
утверждает полностью и исключительно физическую природу реальности,
отрицание этой позиции можно было бы назвать плюрализмом. Хотя у «плюрализма» уже есть фиксированное значение в культурологии, в философии
и теологии он имел бы менее негативные коннотации, чем «дуализм».

Источник:
Талиаферро / Доказательство и вера: философия и религия с XVII века до наших дней / Пер. с англ. С. С. Пименова, Т. В. Малевич; науч. ред. А. Р. Фокин / Ин-т философии РАН. — М .: Языки славянской культуры : Знак, 2014. — 584 с.

Философы-феминисты

Философы-феминисты, занимающиеся религией и религиозной проблематикой, связаны с различными областями философии, в том числе с континентальной философией. Я уже упоминал о том, что Ницше и Фуко считаются полезными союзниками при постановке острых вопросов о корнях философских и теологических идеалов и методов [108]. Не меньший вклад внесла бельгийско-французская феминистка и психоаналитик Люс Иригарей (р. 1930 г.). Иригарей очень критически относится к вырванным из исторического контекста притязаниям на объективность. «Всякое знание производится субъектами в конкретных исторических обстоятельствах. Даже если это знание стремится к объективности, даже если его методы предназначены для обеспечения объективности, наука всегда отображает результаты конкретного выбора, конкретные исключения, и они в первую очередь зависят от пола ученых, занимающихся этим» [109].
Иригарей утверждает, что пол ученых нанес вред в том числе и философскому изучению религии. Философы-феминисты значительно расходятся в своих взглядах — от отрицания возможности гендерно нейтральной «объективности» до более сдержанной позиции, согласно которой объективные истины существуют, но наше понимание этих истин (и, следовательно, используемые для их обоснования доказательства) зависит от конкретных, обусловленных гендерной принадлежностью точек зрения. Одна из проблем, с которыми сталкиваются некоторые феминистки, отвергая любые притязания на объективную истину, заключается в том, что это, по-видимому, лишает смысла утверждения о скрытой несправедливости и угнетении — то есть, о несправедливых репрессивных обществах, считающих, что они действуют правильно. Представим себе общество, которое является сексистским и расистским, но никто этого не осознает. По крайней мере многие интуитивно сказали бы, что такое общество возможно (или, точнее, многие считают, что в большинстве обществ прошлого и настоящего были и есть скрытый сексизм и расизм) и что заведенный в нем порядок плох, даже если этого никто не осознает.
Некоторые феминистки считают, что некая неотъемлемая женская природа дает женщинам особое, привилегированное или, по крайней мере, независимое моральное, социальное и религиозное понимание. С этой точки зрения, существует специфический женский путь познания, который или недоступен мужчинам, или же как минимум отличается от специфического мужского пути познания [110]. Иригарей описывает женское половое развитие от периода полового созревания до менопаузы, которое дает женщинам важное в этическом отношении преимущество. «Но каждый этап в этом развитии имеет свою собственную темпоральность, которая, возможно, циклична и связана с космическими ритмами. И если женщины настолько сильно ощущали угрозу аварии на Чернобыльской АЭС, то именно из-за этой ни к чему не сводимой связи их тел со вселенной» [111]. Обращение к женской анатомии — не единственное основание для пересмотра философии религии с точки зрения феминизма и переживаемого женщинами опыта. Грейс Янцен говорит о женском опыте как о ключевом ресурсе:
В основе феминистского движения в целом лежит женский опыт: и опыт угнетения, и опыт возможности освобождения, возникающий у женщин, работающих рука об руку во имя перемен, из чувства солидарности или принадлежности коллективу. И хотя никтоне пытался систематически проанализировать значение данногофакта для философии религии, можно заметить, что именно этотдвойственный опыт угнетения и освобождающей женской солидарности феминистки считают основным источником религиозного знания [112].
Одним из следствий феминизма стало расширение методологической базы философии религии. Янцен, например, предлагает «более широкое понимание разума, которое включает в себя чувственностьи внимательность, развитую интуицию и проницательность, творческое воображение и как линейное, так и нелинейное мышление» [113]. Разбор этого расширенного метода в точных, аналитических терминах, вероятно, противоречит духу ее подхода, но можно с легкостьюсказать, что, с точки зрения Янцен, философии религии нужно придать ключевую роль обсуждаемым ценностям. Например, анализируя классическое теистическое понятие Бога, она спрашивает: «Действительно ли характеристики, сформулированные таким образом, лучше всего способствуют развитию человечества? Или же они являются неполными и мешают или препятствуют процветанию некоторыхгрупп населения?» [114]
Помимо критики прискорбной, по ее мнению,односторонности маскулинно-ориентированной философии религии, Янцен конструктивно расширяет параметры предметного поля,включая в него новейшие философские исследования воображения, желаний и рождения. Кроме того, она настаивает на необходимости активного самоанализа, в котором философ (мужчина или женщина, но в первую очередь мужчина) не считает по умолчанию, что его точка зрения является нейтральной и объективной [115].
В «Феминистской философии религии», как и в других своих работах, Памела Сью Андерсон также предлагает расширенную методологию, которая принимает всерьез проблемы гендерной, расовой, этнической и классовой принадлежности. Ее не удовлетворяет такой философский метод, который игнорирует ценности. «Если границы разумного и обоснованность философского аргумента зависят от когерентности, то возникает следующий вопрос: Кто определяет эту когерентность? Кто устанавливает конкретные пределы допустимости данной конкретной когерентности?» [116].
Андерсон утверждает, что представители феминистской философии религии не должны ограничиваться традиционными христианскими или иными религиозными повествованиями. Вместо этого она пытается подорвать так называемые патриархальные мифы. И если некоторые феминистки переосмысливают исторические повествования, другие стремятся переосмыслить с феминистской точки зрения религиозные ритуалы [117]. Безусловно, в центре внимания по умолчанию оказывается использование мужских образов в лингвистических стратегиях описания Бога; при этом феминистки либо предлагают более широкий образный ряд, либо отвергают все мужские образы, заменяя их специфическими женскими образами и языком [118].
Значительный вклад феминизма состоит в разностороннем развитии философии религии: например, Янцен и Андерсон расходятся во мнениях по ряду важных вопросов, касающихся этики и значения аналитической философии религии [119]. Одной из тенденций в феминистской философии религии является критика таких представлений о Боге, которые, по-видимому, отражают «мужскую» озабоченность контролем и объемом власти. Сара Кокли сожалеет об однобокой озабоченности властью: «Здесь явно не хватает серьезного или конструктивного анализа заботливых и всесторонних измерений божественной любви — гендерных метафор, которые имеют известное воплощение в истории христианской теологии и духовности (например, Ансельм, Юлиана Нориджская), но которые обычно не выходят на первый план в воображении аналитического философа» [120].
Янцен предлагает следующую критику классического теизма, находящегося, как правило, в центре философии религии:
Понятие Бога, на которое уходит столько энергии в философии религии, — это понятие, которое нуждается в тщательном анализе с феминистской точки зрения, но не из-за каких-то там проблем со всемогуществом или с когерентностью теизма, или с совместимостью всеведения с человеческой свободой, а потому, что именно это понятие регулярно используется, чтобы угнетать женщин, чтобы закреплять экономическое и расовое неравенство; и оно угрожает земле [121].
Некоторые представительницы феминистской философии религии работают в рамках христианской, теистической традиции, пытаясь исправить сексистские перегибы изнутри (например, Памела Джонсон, Розмари Рутер, Джанет Соскис), тогда как другие ее представительницы ищут более точное понимание Бога и мира (пантеизм или мир в Боге) или же отвергают возможность божества, абсолютно не зависящего от человеческого, женского сознания и эмоций [122].
В ответ на феминистскую критику предшествующей (а иногда и современной) философии религии, я сделаю три кратких замечания.
Во-первых, мне кажется, что в основном внимание традиционной и новоевропейской философии религии привлекали благо и справедливость, а не абсолютная власть и знание (что и стало отправнойточкой для настоящей книги в первой главе). Акцент кембриджских платоников на божественной благости — политический и теологический, — а не на чисто сверхъестественных власти и знании, был не просто поверхностным увлечением академическими «апориями всеведения». Я сомневаюсь, что Кедворт, Мор, Конвей, Лейбниц, Пейли и другие философы не согласились бы со следующим современным вердиктом Доротеи Зёлле. Если честно, я думаю, что они охотно бы ее поддержали:
«Как женщина, я должна спросить, почему так получилось, что люди чтут Бога, самым важным атрибутом Которого является власть, первичная потребность Которого — подчинять, самый сильных страх Которого — равенство... Почему мы должны чтить и любить существо, которое не превосходит, но только подтверждает моральный уровень нашей нынешней культуры, в которой доминируют мужчины? Почему мы должны чтить и любить это существо... если на самом деле это существо — всего лишь нестандартный человек?»[123]
Янцен проводит серьезный критический разбор политических, социальных и культурных последствий такогопонимания Бога. На мой взгляд, философы религии Нового времени тоже занимались этим (например, Юм, Фейербах, Ницше, Шелер,Фрейд и Маркс).
Во-вторых, исходя из предыдущего пункта, я считаю, что феминистский интерес к проблеме несправедливости не всегда предполагает отказ от традиционных теологических и философских исследований (в частности, связанных с обоснованием теизма, происхождением мира, адекватностью натурализма — как религиозного, так и секулярного, — и так далее). В следующем пассаже Янцен говорит, что в философских дискуссиях о божественных атрибутах есть нечто настораживающее:
«На самом деле феминистки подозревают, что ведущиеся с такой силой споры о тонкостях неразрешимых проблем вокруг понятия христианского Бога в действительности есть путь к соглашению с увековеченной во имя “Его” несправедливостью, или по крайней мере, что превращение подобных споров в главную задачу философии религии отвлекает внимание от более важных вопросов о том, как это понятие Бога связано с несправедливостью на практике» [124].
Философские споры о божественных атрибутах могут отвлекать. Но неужели внимание к таким вещам, как совместимость всеведения и свободы, ipso facto отвлекает от справедливости? В прошлом эти споры зачастую происходили тогда, когда ценность человеческой свободы оказывалась под угрозой в политическом отношении.
Лейбница, например, остро волновали проблемы человеческого достоинства и совместимости человеческой свободы и Божественного провидения, но его озабоченность по поводу политического мира в свое время не имела себе равных. Или же снова вспомним доводы кембриджских платоников в пользу свободы и Божественного суверенитета; я полагаю, что и в первом, и во втором случае они были неразрывно связаны с их аргументацией в защиту политической толерантности и милосердия. На мой взгляд, и другие теистические освободительные движения XX в., выросшие из христианства (или же сформировавшиеся под его влиянием), в значительной мере оперировали Божественными атрибутами [125].
Как уже говорилось в первой и второй главах, ряд дискуссий о природе доказательств и веры разворачивается в философии сознания. Я предположил, что если скептик может убедить нас, что мы не телесны или что мир вокруг нас — это непознаваемый «внешний мир», значит, наши деятельность и представление о пользе телесности несовершенны. Иногда в феминистской философии религииточка зрения меняется: скептицизм в отношении нефизической природы человека (души, сознания или ментального в принципе) обосновывается благостью женской телесности. Более того, следующим шагом стало утверждение, что с исчезновением дуализма души и тела крушение теизма не заставит себя ждать. (Точно в соответствии с прогнозом Генри Мора). Вот типичное заявление, высказанное Грейс Янцен. В начале она ссылается на свою книгу «Божий мир, Божье тело», в которой отстаивает понимание мира как тела Бога:
Например, я утверждала в «Божьем мире, Божьем Теле», что дуализм, представление о том, что Бог и мир совершенно различны и отделены друг от друга, является полномасштабной версией дуализма разума и тела, и если последний философски и теологически сомнителен, то таковым должен быть и первый. В то время я не понимала, что обе эти разновидности дуализма также отражают дуализм мужчины и женщины: мужчины со времен Платона связаны с разумом, духом и трансцендентностью, а женщины — с телом, размножением и материальным миром. На эти взаимосвязи четко указывали некоторые авторы, в частности Розмари Рутер и Сэлли Макфаг. То ли из-за мужского страха, происходящего из необходимости отделять мальчика от его матери, чтобы у него сформировалась мужская идентичность, как полагают Фрейд и его последователи, то ли по какой-то иной причине, западная религия и философия, в которых доминируют мужские ценности, чувствуют себя неловко с сексуальностью, теломи материальным миром и часто ищут им потусторонние альтернативы. Как говорит Люс Иригарей: «Патриархальный порядок основан на мирах запредельного: мирах до рождения и в первую очередь мирах загробной жизни, других планетах, которые будут открыты и освоены в целях выживания и т. д. Он не понимает реальную ценность мира, в котором мы живем, и составляет свои зачастую несостоятельные сценарии на основании гипотетических миров» [126].
Вероятно, под термином «дуализм» Янцен здесь имеет в виду не просто убеждение в том, что человеческая личность имеет физические и нефизические (или нематериальные) аспекты или части. Пожалуй, она использует «дуализм», чтобы обозначить такое понимание различия души и тела, с точки зрения которого тело считается репродуктивным, женским и подчиненным мужскому духу. Если это так, то дуализм носит безусловно сексистский характер. Но мне кажется, что многие феминистки — «дуалисты» постольку, поскольку они полагают, будто бы мышление, чувство, восприятие, эмоции и интенциональность воплощены в наших телесных состояниях и процессах, но не тождественны им.
Представление о том, что ментальное является физическим, сводится к утверждению, что ментальное можно или будет можно полностью описать или объяснить с помощью идеальной физики. Некоторые философы (о которых речь пойдет в восьмой и девятой главах) считают это утверждение ложным;
физика не в состоянии описать субъективность или опытный характер ментального. Независимо от преимуществ их контраргументов, я полагаю, что аргументация за и против материализма (и возможности загробной жизни) не обязательно отражает «мужскую» шкалу ценностей. Те, кто материалистами не являются и считают некоторые аспекты человеческой жизни нефизическими, увидели бы в сексуальности, на которую ссылается Янцен, взаимодействие
ментального и физического, психологическое и физическое событие, в котором есть ощущение желания, удовольствия и не просто физический контакт, а физический контакт, переживаемый в опыте [127]. Возможно, для того, чтобы обозначить тезис, гласящий, что человек — это не только физические органы и процессы, необходим не «дуализм», а какой-то другой термин [128].
В рамках такого общего ответа на трактовку дуализма, предложенную Янцен, я выскажу предположение, что «традиционалистский» интерес к философии религии с «потусторонними альтернативами» является, пожалуй, следствием соблазнов этого мира, а не попыткой избежать его. Надежда на то, что физический распад не тождественен уничтожению человека, встречается нам, в том числе, у кембриджских платоников, Лейбница, Локка и Беркли, в переписке Юма и Босвелла, потому что вечное существование и благополучие человека — это хорошо, а вовсе не потому, что мужчинам нужно пройти сепарацию от матери, и не потому, что они не понимают ценности этого мира. Но даже после данного предположения критика Янцен все еще может быть аргументированной и актуальной постольку, поскольку акцент на загробной жизни мешает реализации справедливости и блага в земной жизни или откладывает ее. Важный вклад Янцен в философию религии заставляет принимать во внимание результаты философских исследований, связанных с вопросами гендерной, расовой, культурной и политической принадлежности.
Феминистская философия религии, как уже было отмечено, разнообразна, и ни один серьезный философ религии не позволит себе пройти мимо этого увлекательного, яркого движения.

Примечания:
[107] См.: Фуко М Воля к истине: По ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. М., 1996. С. 155-171. Во введении ко второму тому
этого же цикла Фуко упоминает книгу (которая могла бы стать четвертым томом «Истории сексуальности») под названием «Признания плоти», которая,
как известно, была написана, но по воле автора не вышла в печать.
[108] См., например, как Энн Хантер использует работу Фуко «Надзирать
и наказывать: рождение тюрьмы»: Hunter A. Numbering the Hairs of Our Heads:
Male Social Control and the All-Seeing Male God 11Journal of Feminist Studies
in Religion. Vol. 8/2. 1992.
[109] Irigaray L. A Chance for Life: Limits to the Concept of the Neuter and
the Universal in Science and Other Disciplines // Idem. Sexes and Genealogies /
Trans, by G. Gill. New York, 1993. P. 204.
[110] Термин позаимствован из книги Мэри Беленки «Женский путь познания»: Belenky М. et al Women’s Ways of Knowing: The Development of Self,
Voice and Mind. New York, 1986.
[111] Irigaray L. A Chance for Life... P. 200.
[112] Jantzen G. Feminism in the Philosophy of Religion // Companion Encyclopedia of Theology / Ed. by P. Bryne, L. Houlden. London, 1995. P. 494.
[113] Idem. Becoming Divine: Towards a Feminist Philosophy of Religion. Manchester, 1998. P. 69, 202.
[114] Ibid. P. 89.
[115] См. полемику между Полом Хельмом и Янцен: Helm Р Indispensability of Belief to Religion // Religious Studies. Vol. 37/1. 2001. P. 75-86; Jantzen G. What Price Neutrality? A Reply to Paul Helm // Religious Studies. Vol. 37/1. 2001. P. 87-92.
[116] Anderson P S . A Feminist Philosophy of Religion: The Rationality and Myths of Religious Belief. Oxford, 1998. P. 10-11. Обратим внимание на еще три комментария, сделанных представительницами феминизма по поводу своей методологии. Мэри Дейли в книге «По ту сторону Бога Отца» (Daly М. Beyond God the Father. Boston, 1973. P. 21) пишет: «На мой взгляд, особый критерий, который отсекает определенные формы разговора о Боге, выражен в следующем вопросе: Препятствует ли этот разговор развитию человечества, усиливая полоролевую социализацию? В положительной форме... вопрос звучит следующим образом: Приближает ли он человечество к психологической и социальной самореализации, к андрогинному образу жизни, к трансцендентности?» Сэлли Макфаг: «Главный критерий “истинной” теологии прагматичен и отдает предпочтение тем моделям Бога, которые наиболее полезны в деле самореализации живых существ» (McFague S. Models of God. Philadelphia,1987. P. 196). Розмари Редфорд Рутер: «В конечном счете наш критерий таков: то истинно, что имеет набольшее этическое искупительное значение» (Ruether R. R. Imago Dei, Christian Tradition and Feminist Hermeneutics // Image of God and Gender Models / Ed. by W. E. Borrensen. Oslo, 1991. P. 277). Ср.: Byrne P. Omnipotence, Feminism and God // International Journal for Philosophy of Religion. Vol. 37/3. 1995. P. 145-165. В некоторых случаях (но, безусловно, далеко не всегда) феминистская философия идет по пути постмодернизма и релятивизма. В предисловии к сборнику «Женщины-философы» Мэри Уорнок пишет: «Этот релятивизм [Деррида, Фуко], известный, как правило, под именем постмодернизма, сбил с толку не только эпистемологию, но, что более печально, историю, теологию и, прежде всего, литературную критику. Но всеже, — по крайней мере, среди философов — наблюдается растущая тенденция сопротивляться, и женщины сыграли важную роль в этом возрождении,да и не только в нем» (Warnock М. Introduction // Women Philosophers / Ed. by M. Warnock. London, 1996. P. xlvi).
[117] Cm.:Hollywood A. Towards a F eminist Philosophy of Ritual and Bodily Practice // Difference in Philosophy of Religion / Ed. by P. Goodchild. Aldershot, 2003.
[118] Из современных работ, посвященных критике мужских описаний Бога,пожалуй, стоит выделить книгу Дейли «По ту сторону Бога Отца»: Daly М.Op. cit. Также см.: Ruether R. R. Sexism and God-Talk. London, 1983; Soskice J.Can a Feminist Call God Father // Women’s Voices: Essays in Contemporary Theology / Ed. by T. Elwes. London, 1992.
[119] В частности Янцен в основном отвергает современную аналитическую философию религии, в то время как Андерсон пытается построить мостмежду своим пост-рикёровским кантианством и одной из разновидностейаналитической философии религии. Ее идеи слишком глубоки, чтобы запросто обобщить их здесь, но мне хотелось бы обратить внимание на то, что онастремилась создать связующее звено между так называемыми страстью и рассудком, желанием и разумом; что она не разделяла представление о специфическом женском желании, которое должно получать преимущество передспецифическим мужским желанием; что она разрабатывала разновидностьфеминистской эпистемологии. Что касается развития этого мировоззрения,см.: Anderson P. S. “Standpoint”: Its Rightful Place in a Realist Epistemology //Journal of Philosophical Research. Vol. 16. 2001.
[120] Coakley S. Feminism // A Companion to Philosophy of Religion / Ed. by
P. Quinn, C. Taliaferro. Oxford, 1997. P. 603.
[121] Jantzen G. Feminism in the Philosophy of Religion. P. 497.
* Такая точка зрения называется «панэнтеизм». —Прим. ред.
[122] «Гипатия» (Hypatia), главный журнал феминистского сообщества, получил свое название в честь знаменитой египтянки, философа-неоплатоника,
внесшей важный вклад в развитие математики и философии и написавшей
знаменитый комментарий к Птолемею. К несчастью, она погибла в Александрии в 415 г. от рук фанатичной толпы нитрийских монахов. См.: Waithe М. Е.
Hypatia of Alexandria // A History of Women Philosophers / Ed. by М. E. Waithe.
Vol. 1. Dordrecht, 1987.
[123] Solle D. The Strength of the Weak: Toward a Christian Feminist Identity /
Trans, by R. Kimker. Philadelphia, 1984. P. 97.
[124] Jantzen G. Feminism in the Philosophy of Religion. P. 497-499.
[125] Конечно, когда Мартин Лютер Кинг взывал к Божественной любви
и власти в борьбе с расовой дискриминацией, или Десмонд Туту говорил
о том, что Богу претит несправедливость апартеида в Южной Африки, или
Хосе Мигес Бонино называл Бога освободителем в исторической борьбе против угнетения, они не писали статьи для журналов вроде «Международного
журнала по философии религии» (The International Journal for Philosophy of
Religion) и не занимались философским анализом. Но все же Божественные
атрибуты здесь использовались и, следовательно, изучать их не бесполезно.
Некоторые из ведущих авторов, пишущих о проблеме божественных атрибутов, женщины. Янцен ссылается на споры о свободе и всеведении. Линда Загзебски, пожалуй, внесла наиболее весомый вклад в эту проблематику.
[126] Jantzen G. Feminism in the Philosophy of Religion. P. 504.
[127] См. философское рассуждение, развиваемое в работе Роджера Скрутона «Сексуальное желание»: Scruton R. Sexual Desire: A Moral Philosophy of
the Erotic by Roger Scruton. New York, 1986. Стоит обратить внимание на высказывания Скрутона по поводу воплощения (например, см.: Ibid. Р. 128).
[128] Так как материализм является монистическим постольку, поскольку
утверждает полностью и исключительно физическую природу реальности,
отрицание этой позиции можно было бы назвать плюрализмом. Хотя у «плюрализма» уже есть фиксированное значение в культурологии, в философии
и теологии он имел бы менее негативные коннотации, чем «дуализм».

Источник:
Талиаферро / Доказательство и вера: философия и религия с XVII века до наших дней / Пер. с англ. С. С. Пименова, Т. В. Малевич; науч. ред. А. Р. Фокин / Ин-т философии РАН. — М .: Языки славянской культуры : Знак, 2014. — 584 с.

Во второй половине XX века филология стала женской наукой

Бывает, взгрустнется — берешь тогда фотографию 1920-х гг., где изображены члены Пражского лингвистического кружка, и долго вглядываешься в далекие лица. Через некоторое время замечаешь — ни одной женщины, ни одной! Филологи сплошь мужчины.

Переводишь взгляд на список студентов современного филфака — почти одни девушки, редко попадется мужская фамилия.

Во второй половине XX века филология стала женской наукой. Не потому ли, кстати, в первой половине столетия лингвистика изучала все больше язык, то есть отвлеченную, умозрительную систему языковых знаков и правил, а затем переключилась на речь, то есть на употребление языка, на всякие там стилистику, лингвистику текста, языковую личность и прочее? Не есть ли это следствие феминизации языкознания? Ведь речь — это женская стихия. Мужчина, он молчит, сопит и якобы думает. А что он там думает — неясно. Хорошо, если не пьет при этом.

Но что, без сомнения, хорошо во всем этом? Нет тревог за судьбу русского языка, который мы без тени колебаний хотим беречь всеми силами. Потому что женщины — именно они сберегут и сохранят. Мужчины разрушают, а берегут женщины.

Потому что женщины — это настоящая сила. Мягкая, но сила. Так мне кажется.

Ч. Земледельцев

«Тот, кто станет лидером в этой сфере, будет властелином мира»

(вторая часть)
Искусственный интеллект в контексте системного кризиса

Как отмечалось выше, искусственный интеллект базируется на триадном потенциале: аппаратно-коммуникационной инфраструктуре, программно-алгоритмическом оснащении и больших структурированных и неструктурированных данных, пополняемых в режиме реального времени.

Бесспорно, в отличие от подавляющего большинства научно-технологических кластеров в сфере аппаратно-телекоммуникационной инфраструктуры за последние 30 лет произошли поистине революционные сдвиги. В соответствии с законом Мура, 30 лет происходило экспоненциальное наращивание мощностей компьютеров и пропускной способности телекоммуникационной магистрали при стремительном удешевлении единицы мощности.

Параллельно, интернет позволил впервые в истории человечества получить, по сути, полные, пополняемые в режиме онлайн архивы поведения, как групп различной размерности, так и отдельных индивидуумов. Причем последние три-четыре года с появлением интернета вещей эти архивы стали охватывать не только мысли, интересы, желания или действия в интернет-среде, но и любой поступок и более того, движение в физической реальности. Цифровой мир, о наступлении которого возвестил несколько лет назад глава Google Э.Шмидт – это не только единство виртуальной и физической реальности, но и, прежде всего, мир тотальной осведомленности хозяев платформ обо всех и каждом.

Что же касается программно-алгоритмического оснащения, то, по большому счету, оно представляет собой совершенствование решений и разработок, сделанных еще в XX веке. Это относится и к принципам машинного обучения, и к нейронным сетям, и к распознаванию образов на основе построения полных комбинаторных таблиц, и к анализу структурированной и неструктурированной информации. Поскольку прорывных открытий в прикладной математике в XXI веке не сделано, то соответственно алгоритмическое ядро современного софта сложилось и существовало в основных чертах еще в период разработки программ «Сократ» и соответствующих советских. Просто 30-40 лет назад эти алгоритмы не являлись машиноисполняемыми программами. У компьютеров не хватало мощности для полных комбинаторных вычислений.

В конечном счете, естественно, огрубляя, можно сказать, что искусственный интеллект базируется, прежде всего, на возможности вычисления количественных зависимостей и отношений между огромным и все возрастающим числом переменных. В этом сила и слабость нынешнего искусственного интеллекта.

Искусственный интеллект уже сегодня способен гораздо эффективнее человека решать любые комбинаторные, счетные задачи, а соответственно распознавать стабильные образы, искать корреляции между огромным числом переменных, выбирать нужную информацию в огромных массивах данных. Ограничением сегодняшнего, да и завтрашнего искусственного интеллекта, является то, что, будучи порождением математики, он не способен помочь в решении противоречивых и динамических задач, где имеет место переход количества в качество. Математика работает только с непротиворечивыми и количественными системами.

В изложенном нет какого-либо умаления достижений искусственного интеллекта. В человеческой практике, согласно расчетам исследователей, как видим, 75-80% задач относится к рутинным, выполняемым, что называется, инстинктивно, на автомате, в рамках наперед заданных условий и норм. В пределе искусственный интеллект может успешнее человека решать все эти задачи. Главное, чтобы были сформулированы условия и определены параметры. Даже самый лучший компьютер, обыгрывающий человека в шахматы или в Го, не способен принять решение о том, что пора закончить играть в Го и перейти к иному виду спорта. Люди старшего поколения прекрасно помнят песню В.Высоцкого о поединке боксера и чемпиона мира по шахматам. Вот эта песня для компьютера принципиально непонятна.

Не только в социальных медиа, но и в серьезной научной периодике, в кулуарах правительств, на международных и на закрытых национальных совещаниях вот уже несколько лет множатся обещания, что еще чуть-чуть и искусственный интеллект определит, как вылечить рак, сконструирует наиболее экономичный космический корабль или разгадает тайну глобального климата. Однако, внимательные аналитики понимают, что все это надо делить даже не на два, а на гораздо больше.

Бесспорно, мощнейшие комбинаторные возможности искусственного интеллекта позволяют решать все более широкий круг задач. Однако, искусственный интеллект сегодня – это не только маркер прорывный разработок, но и прежде всего, маркетинговая марка. Каждые три-четыре года в информационных технологиях появляется новая фишка, на которую клюют инвесторы и вкладывают миллиарды даже не напечатанных, а генерируемых как электросигналы долларов, евро, юаней и тугриков. Только за последние 10 лет мейнстримом являлись социальные сети, большие данные, экспертные когнитивные системы, типа «Watson», искусственный интеллект. Буквально сейчас продолжается хайп блокчейн-технологий, а в двери стучится сверхновый лейбл дополненной реальности. Все эти направления реальны и, бесспорно, серьезно меняют жизнь, бизнес и гражданское общество. Однако все они, несомненно, являются обещаниями, которые исполняются далеко не полностью и сменяются новыми посулами. Пожалуй, лучшей метафорой современного общества является Изумрудный город, где гудвины стараются заработать друг на друге.

В условиях технотупика и безальтернативной стагнации реальной экономики, прикрытой ростом фиктивного капитала в виде курса акций и т.п., искусственный интеллект используется всеми лидерами гонки не в реальной экономике, а в управлении обществом, в обеспечении незыблемости устоев глобального Изумрудного города.

Глубинный смысл «Долгого государства Путина»

Не так давно Владислав Сурков опубликовал знаковый текст «Долгое государство Путина». Как и следовало ожидать, он вызвал острые горячие дискуссии. Причем, большинство обсуждающих увидели в тексте апологетику действующей власти и попытку подвести под российские, во многом неказистые реалии прочную концептуальную основу.

Однако, вполне может оказаться так, что даже наиболее вдумчивые читатели не вполне поняли глубинный смысл текста. Если совсем коротко, то суть его в том, что высказывается мнение об объективности перехода общества от презумпции выбора к принципу доверия. Доверие идет на смену выбора в том смысле, что, по мнению автора статьи, реального выбора в традиционных демократиях остается все меньше и меньше, а соответственно выбор все больше и больше превращается в фикцию, которая чем-то должна быть заменена. В качестве замены предлагается доверие. Эта конструкция категорически не устроила значительную часть участников обсуждения. Однако проблема состоит вот в чём.

Если мы внимательно посмотрим на тенденции развития, а главное, практического применения наиболее мощных систем искусственного интеллекта, то неизбежно придем к выводу, что он используется в странах-лидерах для если не лишения, то, по крайней мере, существенного ограничения возможностей выбора для граждан этих государств.

Наиболее ярко и выпукло это демонстрирует проектируемая к полному запуску в конце 2020 года система Социального кредита в Китае. В настоящее время в Китае разворачивается мощнейший парк искусственных интеллектов, которые будут обрабатывать информацию, получаемую от сотен тысяч камер наружного наблюдения, десятков миллионов планшетов, смартфонов, компьютеров. Эти системы будут контролировать все электронные платежные транзакции, внимательно наблюдать посредством интернета вещей не только за онлайн, но и за реальным оффлайн поведением граждан. В зависимости от результатов граждане еженедельно будут получать определенные баллы, своеобразные оценки своего поведения с позиций соответствия целям и нормам китайского общества. На Западе эту систему уже прозвали оруэлловским Большим братом.

Однако по факту это не вполне так. Дело в том, что вся китайская жизнь пропитана конфуцианской традицией с приматом государства, общества, старших в повседневной жизни личности. Без такого примата китайский социум не смог бы выжить на ограниченной естественными преградами территории в течение тысячелетий. В этом смысле искусственный интеллект системы Социального кредита – это фактически материализация, а точнее информатизация свойственных каждому китайцу конфуцианских заповедей.

Общество при суженом выборе – это не только китайская прерогатива, обусловленная исторической традицией. Это — одновременно реальность Соединенных Штатов, Великобритании, а в перспективе и других европейских стран.

Недавно на русский язык была переведена одна из наиболее влиятельных книг XXI века, работа консультантов Президента США и Премьер-министра Великобритании- К.Санстейна и Р.Таллера — «Nudge. Архитектура выбора”. В дословном переводе Nudge – это подталкивание. Фактически речь идет не о подталкивании, а о незаметном, или как пишут авторы «мягком» принуждении к выбору одного определенного варианта из нескольких.

В настоящее время система Nudge опробуется более чем в 40 странах мира, но наиболее изощренные и эффективные формы разработаны и практически используются именно в США и Великобритании. Это неудивительно. Вот уже как минимум 25 лет население всех экономически развитых стран, и в первую очередь уже упомянутых, ежесекундно через интернет, а также телевидение мягко принуждается к покупке тех или иных товаров или услуг. Не зря маркетинг и реклама уже давно являются важнейшими секторами экономик многих стран, а в структуре цены товара расходы на принуждение к покупке занимают от 15% до 40%.

Кредитная экономика потребительства и поведенческая пассивность неразрывно связаны между собой. Поколения потребителей, сформированные глобальной деструкцией последних 30 лет, когда мировое общество впитало в себя все недостатки капитализма, реального социализма и даже предшествующих формаций, включая феодализм и рабовладение, это – люди, все более и более уклоняющиеся от выбора. Собственно, маркетинг и реклама построены на эксплуатации стереотипов, привычек, элементарных эмоций и желаний. Nudge представляет собой просто следующий шаг в лишении населения как в форме потребительской массы, так и электората, возможности реального выбора. Он, в отличие от традиционного маркетинга, эксплуатирует не только привычки и социальные стереотипы, но и особенности человеческого поведения, групповые инстинкты и свойственные всем людям в той или иной степени леность и отсутствие желания размышлять и напрягаться.

Позволим себе высказать одну неожиданную гипотезу: широко раздуваемая вот уже два года история с вмешательством России в выборы в США является отвлекающим маневром от массированного использования технологии Nudge для манипулирования политическим поведением американских избирателей.

Дело в том, что в ходе избирательной кампании 2016 года впервые масштабно штабом Д.Трампа были использованы Nudge-технологии. По оценке серьезных аналитиков, именно они склонили в пользу Трампа выбор традиционно демократических штатов «ржавого пояса» и принесли ему победу в коллегии выборщиков, при том, что в общенациональном голосовании он проиграл два миллиона голосов Х.Клинтон.

Американцы, и об этом свидетельствуют серьезные, продвинутые ресурсы, всерьез задумались об опасностях Nudge и о том, что искусственный интеллект не когда-то в будущем, а уже сегодня лишает свободы выбора рядовых граждан не только в экономической, но и в политической сферах.

Таким образом, искусственный интеллект, как показано на примере Китая и США, используется в первую очередь для нужд социального управления, превращения буржуазных демократий и авторитарных социалистических режимов в техноэкономические алгоритмические общества. В этих обществах население работает, принимает участие в политической жизни и даже организует свою повседневность в соответствии с алгоритмами, которые реализуются через платформы, типа Amazone или Uber, управляемых искусственным интеллектом на основе больших как обезличенных, так и персональных данных.

Искусственный интеллект и глобальный кризис

История, даже всемирная, это – не процесс непрерывного поступательного развития. Эпохи подъема сменяются периодами спада. Сложные продвинутые общества в истории человечества не раз становились жертвой своей сложности и уступали место гораздо более архаическим и неразвитым структурам. Примерами тому не только Римская Империя и Минойская цивилизация в Европе, но и распады китайских империй, исчезновение цветущих государств Бактрии и Согдианы и т.п.

Есть основание полагать, что человечество находится на грани очередного серьезного кризисного периода. И дело здесь не только в неизбежности в ближайшие годы очередного циклического кризиса. Гораздо важнее, что классический капитализм, став глобальным, исчерпал ресурсы своего существования и на наших глазах трансформируется в поле битвы между финансиализмом и алгоритмической техноэкономикой. Все это происходит на фоне уже начавшегося биосферного кризиса, когда каждый год исчезает до 2% насекомых и 0,5% других живых существ. Все более неустойчивым становится климат. Непрерывно растет загрязнение окружающей среды, которая уже давно стала общенациональной проблемой для Китая и превращается в серьезный социальный вопрос для российских и американских мегаполисов. Ближайшие годы неизбежно станут временем наложения друг на друга негативных тенденций в области экономики, климата, демографии, биосферы и техноценоза. Эта неизбежность заставляет совершенно по-новому посмотреть на проблемы, в том числе искусственного интеллекта.

Нынешний искусственный интеллект, базирующийся на больших данных и традиционной математике, эффективен в условиях пусть быстрого, но стабильного в своих основах мира, мира, где будущее есть в основном продолжение настоящего. Однако мы вступаем в новый мир. В новом мире главными критериями станут выживаемость, надёжность и способность отвечать на экстремальные вызовы. В этом есть значительный шанс для российского общества. Оно традиционно живет в условиях форс-мажора и тектонических сдвигов, поэтому привыкло к режиму выживания. Бесспорно, этот режим мало кому понравится, но, скорее всего, он является неизбежной перспективой. Выживание невозможно без взаимного доверия общества и власти, без создания технологической основы или инфраструктуры выживания общества в форсмажорных условиях. В этой связи недальновидной выглядит идея копирования западных или восточных, например, китайских, лекал в виде цифровизации экономики или попытки догнать уже ушедший поезд традиционного искусственного интеллекта.

Буквально в последние месяцы все чаще в наиболее серьезных, рассчитанных на политический и научный истеблишмент, изданиях появляются публикации о необходимости создания альтернативных моделей искусственного интеллекта, ориентированных не на стабильные условия, а на экстремумы, форс-мажоры и режим выживания. В данном контексте упоминаются такие направления, как переход от чисто дискретных вычислительных устройств к аналого-цифровым, создание интерфейсов компьютер-человек, базирующихся не только на электронном подключении, но и на глубинных особенностях человеческой психики, дополнение двоичной «да-нет» алгоритмики нечеткой логикой, переход от распределенных последовательных к параллельным и многомерным вычислением. По сути, речь идет о переориентации с парадигмы «компьютер как механизм» на природоподобные технологии, о которых впервые в мире с высокой трибуны было сказано в выступлении Путина на Генеральной Ассамблеи ООН еще в 2015 году.

При наличии политической воли, социально-экономических условий, а главное, не показного, а реального доверия и солидарности между властью и населением, именно в России есть наибольшие шансы сделать прорыв в этом направлении. В странах-лидерах гонки в сфере искусственного интеллекта в традиционные направления, базирующиеся на достижениях НТР 70-80-х годов, сделаны слишком большие инвестиции, политические и иные ставки, чтобы отказаться от механической парадигмы и перейти к природоподобной (такие работы активно ведутся в Курчатовском институте). В нашей же стране, где в силу стечения объективных и субъективных факторов, а также случайных обстоятельств, задел традиционных разработок, производственной базы и инфраструктуры полностью исчерпан, можно при наличии воли, желания и единства реализовать имеющиеся не только в России, но и за рубежом разработки и решения по искусственному интеллекту, эффективному в кризисном мире.

(с)Овчинский Владимир Семенович (род. 1955) — известный российский криминолог, генерал-майор милиции в отставке, доктор юридических наук. Заслуженный юрист Российской Федерации. Экс-глава российского бюро Интерпола

до 15 июня 2019 года разработать национальную стратегию в области искусственного интеллекта

(первая часть)

Президент России Владимир Путин обязал Правительство РФ до 15 июня 2019 года разработать национальную стратегию в области искусственного интеллекта. Данный пункт содержится в перечне поручений главы государства по итогам послания Федеральному собранию (до этого было поручение президента от 30 января т. г. разработать подходы к такой национальной стратегии).

Для Путина проблема искусственного интеллекта в последнее время постоянно находится среди приоритетных. Достаточно вспомнить его ставшую крылатой фразу: «Тот, кто станет лидером в этой сфере, будет властелином мира».

И так считает не только российский президент. В 2017 – 2018 г. г. свои стратегии в области искусственного интеллекта приняли Канада, Китай, Дания, Комиссия ЕС, Финляндия, Франция, Индия, Италия, Япония, Мексика, Скандинаво – Балтийский регион, Сингапур, Южная Корея, Швеция, Тайвань, ОАЭ И Великобритания. В феврале 2019 г. Президент США Д.Трамп выступил с Американской инициативой по развитию искусственного интеллекта, которая приобрела силу закона.

В прошлом году был опубликован ряд международных докладов о положении дел в этой области. Согласно им, лидируют Соединенные Штаты, в которых в настоящее время работают более 2000 компаний в области искусственного интеллекта, контролирующие примерно 40-45% глобального рынка. За ними следует Китай, где искусственным интеллектом занимаются более 1000 компаний, на которых приходится более 20% мирового рынка. Причем, в течение последних пяти лет китайцы ежегодно увеличивают свою долю в среднем на 2-3%. Затем с большим отрывом следуют Великобритания, Канада и Индия. Шестерку лидеров замыкает Израиль. Остальные четыре места приходятся на западноевропейские страны ЕС.

В 2018 году проведено международное исследование «Индекс готовности к автоматизации», согласно которому оценена степень готовности правительств 25 стран к наступающей волне автоматизации. Первое место в рейтинге заняла Южная Корея, за ней Германия и Сингапур. Россия в этом рейтинге только на 16 месте.
Отсутствие России среди стран-лидеров в области искусственного интеллекта неудивительно. По данным агентства TAdviser и «Инфосистемы Джет», за 2007-2018 годы государством и частным секторов в России на искусственный интеллект потрачено чуть более 25 млрд. рублей, что с учетом курса на момент трат составляет менее 1 млрд. долларов. По правительственным наметкам в 2020 году необходимо обеспечить расходы на искусственный интеллект на уровне 0,3-0,4 млрд.долларов в год. Много это ли мало? Согласно данным Всемирного банка, в 2018 году Соединенные Штаты потратили на искусственный интеллект и продвинутые когнитивные системы несколько более 10 млрд.долларов, а Китай – как минимум 5-6 млрд.долларов. Существенно превышают прогнозируемый на 2020 год российский уровень расходы на искусственный интеллект в Великобритании, Индии, Канаде, Израиле и в общеевропейской программе. К этому следует добавить, что помимо указанных стран, существует еще одно государство – теневой лидер в области искусственного интеллекта – Япония, где основные направления работ и расходования средств не публикуются.

Приведенная статистика убедительно свидетельствует, что положение дел с искусственным интеллектом в России далеко от удовлетворительного. В определенном смысле, базируясь на ресурсах, выделяемых на искусственный интеллект, ситуацию можно считать угрожающей для национальной безопасности, экономического развития и социально-политической стабильности.

Поскольку именно искусственный интеллект становится важнейшим компонентом не только производственной революции, но и национальной мощи и глобального влияния, к этой теме приковано пристальное внимание разведывательных органов. Осенью прошлого года в Соединенных Штатах состоялся ряд конференций, организованных ведущими фабриками мысли, ассоциированными с военно-промышленным комплексом и разведывательным сообществом по данной проблематике. При всем разнообразии мнений, высказанных в ходе этих встреч, постепенно выкристаллизовалась единая точка зрения. Главную угрозу для американской гегемонии в области искусственного интеллекта представляет Китай. Россия, в отличие от традиционной стратегической и тактической военной мощи, не является сколько-нибудь серьезным игроком на этом поле. Данный вывод аргументировался не только национальными расходами на искусственный интеллект, количеством и качеством полученных страной патентов, долей на глобальном рынке, и направлениями миграции высококвалифицированных программистов, разработчиков искусственного интеллекта. Прежде всего, анализировался национальный потенциал триады, составляющей мощность национального искусственного интеллекта.

В стратегическую триаду искусственного интеллекта входят:

Во-первых, произведенное в стране собственное аппаратное и телекоммуникационное обеспечение искусственного интеллекта.

Во-вторых, программное оснащение искусственного интеллекта, в первую очередь пакеты нейронных сетей, машинного обучения, разнообразного статистического софта, анализа неструктурированной информации, перевода, интерфейса человек-компьютер и т.п.

В-третьих, большие данные, которые собственно и служат «не только новой нефтью, но и пищей для искусственного интеллекта».

Соединенные Штаты, Китай и возможно Япония располагают всеми тремя компонентами триады искусственного интеллекта. Что касается России, то, по мнению аналитиков по обе стороны Атлантического океана, располагая в отличие от многих других, в том числе европейских стран уникальными, недоступными другим агентам, постоянно пополняемыми архивами больших данных, наша страна уступает по двум другим компонентам триады – харду и софту. Что касается программного обеспечения, согласно американским, израильским, китайским оценкам, российские математики, разработчики, программисты, по меньшей мере, не уступают представителям других стран-лидеров. Однако, начиная примерно с 2012 года, налицо мощнейшая утечка наиболее квалифицированных кадров не только в Соединенные Штаты, но и в последние годы – в Западную Европу, в Южную Корею и отчасти в Гонконг, Сингапур и т.п. Также Россия, и об этом свидетельствуют официальные международные данные, не располагает парком собственных аппаратных средств, позволяющих создавать мощный специализированный искусственный интеллект.

В силу указанных выше причин не только американские, британские, но и азиатские эксперты в последнее время списали Россию из числа участников гонки за искусственный интеллект, отведя ей роль донора первоклассных кадров. Трудно спорить с тем, что подобные выводы имеют некоторые основания и подкрепляются статистическими данными. Однако, по мнению авторов, ситуация, хотя и трудна, но отнюдь не безнадежна. Как это ни парадоксально, России благоприятствуют фундаментальные базисные факторы, определяющие мировую динамику.

В силу многих обстоятельств на ведущих мировых форумах и даже на узких конференциях фабрик мысли речь об этих факторах не идет. Причина проста. В русской литературе она описывается известной фразой: «В доме повешенного не говорят о веревке».

Отрицательная конвергенция как магистральное направление глобальной динамики

30 лет назад произошли три события, ключевые для судеб человечества. Перестала существовать социалистическая система и блок ориентированных на нее развивающихся стран. Затем случилась крупнейшая геостратегическая катастрофа XX века – распался Советский Союз.

Синхронно с этим в Китае произошло резкое обострение социально-экономической обстановки и внутриполитической борьбы и случился расстрел демонстрантов, в основном из числа молодежи на площади Тяньаньмэнь. Это событие повлекло за собой практически полный разрыв наладившихся с 70-х годов прошлого века американо-китайских отношений, включая введение эмбарго на осуществление американских капиталовложений в Китай, продажу оружия и другой высокотехнологичной продукции.

В условиях нестабильных цен на энергоносители и в стремлении обеспечить себе полный контроль в одном из наиболее стратегически важных районов мира американская и британская разведки сначала спровоцировали вторжение Саддама Хусейна в Кувейт, а затем осуществили военную операцию «Буря в пустыне», погрузившую этот регион на 30 лет в войну, деструкцию и напряженность.

Три важнейших политико-стратегических события резко изменили расклад внутри мировых элит и запустили три важнейших процесса и по сегодняшний день определяющих мировую динамику.

Во-первых, прекращение социально-экономического, научно-технологического и военно-стратегического соревнования двух систем помимо прочего резко изменило расклады внутри западной элиты и поспособствовало решающей победе финансового капитала над промышленным. Стартовала финансиализация, которая в течение вот уже 30 лет все более и более расширяет масштабы и полностью деформирует глобальную экономику, превращая ее в обслуживающую систему фиктивного капитала. Центральные банки в интересах элитных групп фактически бесконтрольно эмитируют все новые и новые объемы резервных валют.

Если капитализм, в конечном счете, это – строй, нацеленный на получение прибавочной стоимости, накопления капитализации, то финансиализм – это паразитарная система, в которой прибыль получается не в результате воспроизводства, а печати денег и раздачи приближенным банкам, инвестиционным структурам и т.п. Известно, что за период с 2008 года глобальная денежная масса выросла примерно на 40 трлн.долларов. Значительную часть из них получили не домохозяйства, реальный бизнес или даже государство, а финансовая сфера на неограниченный период времени под символические проценты – от 0,5% до 1% в год.

Во-вторых, крах СССР избавил значительную часть американских, британских, европейских элит от преследовавшего их всю вторую половину XX века кошмара формирования единой антикапиталистической коалиции в составе СССР, Китая и Индии. Синхронно с распадом СССР через Гонконг и Сингапур в Китай, прежде всего свободные экономические зоны, пошли гигантские и нарастающие из года в год инвестиции преимущественно из финансовой системы под юрисдикцией Британской Короны, включающей не только собственно Великобританию, но и охватывающие весь мир оффшоры, связанные также с голландским и швейцарским капиталом. Именно эти инвестиции и обеспечили наряду с трудолюбием народа и эффективностью китайского руководства феноменальный рывок Поднебесной. Что касается американцев, то они подключились к этому процессу лишь в конце 90-х годов, когда Б.Клинтон восстановил китайско-американские отношений и снял ограничения на инвестиции и экспорт технологий.

Поскольку в 90-е – первой половине нулевых годов китайское экономическое чудо базировалось на сверхнизкой заработной плате, то, в конечном счете, новое мировое разделение труда, связанное с превращением Китая в мировую фабрику, покончило с бодро развивавшимися в 70-80-е годы процессами роботизации, автоматизации производства на Западе и в СССР. В прессе замелькал заголовок «Китайские кули победили роботов».

В-третьих, завершение соревнования двух систем в политической, военной и социально-экономической сферах позволило победителям этого соревнования осуществить конверсию многих технологий и разработок, которые исходно ориентировались на нужды вооруженных сил и военно-промышленного комплекса. Главным здесь стало введение в гражданский оборот принципиально новой телекоммуникационной системы, долгое время разрабатываемой под эгидой Пентагона, а конкретно – его научного агентства DARPA. В самом конце 80-х годов, когда уже было понятно, что соревнование выиграно, Соединенные Штаты легализовали интернет и превратили его в открытую для любых пользователей свободно развиваемую и достраиваемую систему.

Сегодня мало кто помнит, что зачатки подобных систем, в том числе ориентированные непосредственно на домохозяйства и промышленность, уже существовали в 80-е годы. Речь идёт, прежде всего, о французской системе Минитель, которая, по сути, представляла собой прообраз справочно-информационного интернета, ориентированного непосредственно на население. Ни для кого не секрет, что развитием интернета в начале 90-х годов занимались, прежде всего, университеты, научные учреждения, а также особо продвинутые гики. Однако финансировали все это ведущие фонды и корпорации – подрядчики Пентагона. Последовательно занимаясь микроэлектроникой и телекоммуникациями еще с 50-х годов прошлого века, они представляли колоссальный потенциал новой системы. Кстати, уже тогда он не представлял секрета для наиболее продвинутых исследователей. Например, в Советском Союзе еще в 1980 году в «Молодой гвардии» была опубликована книга Ю.Шейнина «Интегральный интеллект», где подробно, в деталях, был описан сегодняшний, а местами даже завтрашний интернет.

Отмеченные выше процессы поставили на рубеже 80-90-х годов крест на поступательном развитии цивилизации за счет развертывания научно-технической революции. В 70-80-е годы о разворачивающейся научно-технической революции средства массовой информации, исследователи, политики и руководители ведущих стран говорили не меньше, а возможно и больше, чем ныне о так называемой Четвертой производственной революции.

Хотя сам по себе термин «научно-техническая революция» вошел в оборот на рубеже 60-70-х годов, наибольшие темпы революция набрала в начале 80-х годов. В Соединенных Штатах ставший президентом бывший губернатор солнечного штата Калифорния Р.Рейган приступил к осуществлению не только пропагандистского PR проекта «Звездные войны», но и вполне реального целевого секретного проекта «Сократ», ориентированного на разработку и реализацию в американской экономике последних достижений научно-технической революции. В СССР в тот же период (судя по опубликованным в последние годы воспоминаниям) руководство КГБ СССР инициировало соответствующие закрытые программы. Их целью была инвентаризация принципиально новых прорывных технологий в решающем направлении не только военной, но и гражданской сфер, качественно отличающихся от решений и технологий индустриального воспроизводства XX века. Часть этих технологий отбирались для практической разработки и последующего внедрения в народное хозяйство и оборонную сферу.

Крушение СССР и прекращение на тот период соревнования двух систем не только свернули указанные закрытые проекты, но и существенным образом остановили бурное развитие научно-технической революции в целом.

Технотупик

Когда в начале 2016 года глава Давосского форума Клаус Шваб провозгласил Четвёртую промышленную революцию, он решал вполне определенную задачу. Необходимо было дать сигнал мировой элите, что дела в мире идут хорошо и глобальное общество движется от одной производственной революции к другой. Говоря о четвертой промышленной революцию, он мельком упомянул и о третьей, которая связана с микроэлектроникой и интернетом. Тем самым утверждалась парадигма устойчивого, хотя и не без трудностей, поступательного развития глобальной экономики и прежде всего ее авангарда – США, ЕС и Китая.

Однако на поверку имела место подмена понятий. Из истории хорошо известно, что любая производственная революция как раз и является таковой, поскольку ведет к повышению эффективности использования ресурсов, и прежде всего роста производительности труда в странах-лидерах производственной революции. Между тем, многочисленные расчеты, включая юбилейный доклад Римского Клуба «Come On!!» (2017 года) показывают, что в течение последних 50 лет темпы глобального экономического роста, а также темпы роста эффективности неуклонно снижаются. Более того, сам по себе прирост был обеспечен в основном сначала за счет Японии, Южной Кореи и Германии, а затем Китая. Т.е. стран, реализующих так называемую модель догоняющего развития с опорой на зарубежные инвестиции и внедрение зарубежных готовых технологий. Фактические данные позволяют уверенно говорить, что никакой Третьей производственной революции не было. А что касается Четвёртой, то она скорее является не новой революцией, а попыткой возобновления прерванной научно-технической революции 70-80-х годов прошлого века.

Однако весьма сомнительно, что эта попытка увенчается успехом. Прежде всего, следует отметить, что мир в последние 30 лет пребывает в состоянии технотупика. Это понимают наиболее продвинутые представители западной элиты. Подтверждением этому является лежащий на поверхности факт, который, тем не менее, остался незамеченным или, по крайней мере, неакцентированным большинством продвинутых аналитиков. Поясним, о чем идет речь.

Избирательная кампания Д.Трампа шла под лозунгом «Сделаем Америку снова великой!». Лозунг имел двойной смысл. Один – для широких масс избирателей. Он вселял в них надежду, что Трамп защитит рабочие места от китайцев, мексиканцев и европейцев, создаст более благоприятные условия для развития бизнеса и вернет тем самым Америку в благословенные 50-60-е годы.

Второй, более глубокий смысл предназначался для элитных групп. Его носителями были много сделавшие для победы Д.Трампа один из ведущих высокотехнологичный предприниматель Питер Тиль, мыслитель и специалист по информационным операциям Стив Бэннон и руководитель крупнейшей нефтяной компании Exxon Рекс Тиллерсон. По их мнению, сделать Америку снова великой можно было только за счет выдвижения на первые роли во всех сферах производителей или мейкеров, и ограничения господства «распределителей» и хозяев фиктивного капитала. Наиболее полно этот подход описан в статье Питера Тиля «Конец будущего», опубликованной еще в 2011 году, и в серии выступлений Стива Бэннона в разгар предвыборной кампании 2016 года.

То, что глобальное общество, в том числе Америка, по-прежнему, находятся в технотупике и деструктивной фазе динамики лишний раз подтверждает тот факт, что и Тиль, и Бэннон, и Тиллерсон покинули Трампа, а их концепты и разработки исключены из актуальной повестки его администрации.

Для того, чтобы охарактеризовать технотупик, позволим себе привести объемный отрывок одного из наиболее авторитетных научных аналитиков и журналистов — Майкла Хэнлона — на одном из совещаний фабрик мысли в конце прошлого года в Лондоне.

«Мнение, что наш XXI век является одним из самых быстрых в развитии, так популярно, что оспаривать его очень трудно. Почти каждую неделю мы читаем о “новых надеждах” для больных раком и лабораторных открытиях, которые могут привести к созданию передовых лекарств, обсуждаем новую эру космического туризма и суперджетов, на которых можно облететь планету за пару часов. И все же мы порой задумываемся над тем, что этот образ небывалых инноваций не может быть правдив, что многие из этих восторженных криков о прогрессе на деле являются лишь надувательствами, спекуляциями — даже сказками.

А когда-то было время, когда спекуляции совпадали с реальностью. Оно подошло к концу более сорока лет назад. Большая часть того, что случилось с тех пор, сводится к косметическим улучшениям уже созданного. Этот настоящий век инноваций — я назову его Золотой Четвертью — длился примерно с 1945 по 1971 годы. Практически все, что определяет современный мир, либо создали, либо подготовили в это время. Контрацептивы. Электроника. Компьютеры и зарождение Интернета. Ядерная энергия. Телевидение. Антибиотики. Космические полеты. Гражданские права.

Но реален ли прогресс сегодня? Ну, оглянитесь вокруг. Посмотрите в небо, и те самолеты, которые вы увидите, будут слегка обновленными версиями тех самолетов, что были созданы в 60-е — чуть более тихие Тристары с лучшей бортовой аппаратурой. В 1971 обычный лайнер восемь часов летел из Лондона в Нью-Йорк и это не изменилось. А еще в 1971 был лайнер, который летал тем же маршрутом за три часа. Теперь Конкорд мертв. Наши машины быстрее, безопаснее и экономичней в плане топлива, чем машины 1971 года, но коренного сдвига так и не случилось.

И да, мы живем дольше, но это до разочарования слабо связано с недавними прорывами. С 1970 года правительство США потратило больше 100 миллиардов долларов на то, что президент Ричард Никсон назвал «Войной с раком». Еще больше было потрачено остальными богатыми нациями, которые хвастались хорошо оборудованными лабораториями по исследованию рака. Несмотря на миллиардные вложения, война обернулась разгромным поражением. Согласно Национальному центру статистики в области здравоохранения, в США показатели смертности от всех видов рака упали лишь на пять процентов за 1950–2005 годы. Даже если вычесть искаженные факторы вроде возраста (все больше людей доживают до возраста, в котором можно заболеть раком) и улучшенную диагностику, горькая правда такова: в борьбе с большинством видов рака ваши шансы на 2014 год ненамного выше шансов на 1974. Во многих случаях методы вашего лечения будут теми же самыми».

Злорадствовать об иллюзорном характере технологического прогресса в США или в Европе не приходится. У нас дома дела обстоят мягко говоря, не лучше. Например, сегодня никого не удивляет тот факт, что страна не может производить самолеты и вертолеты, спроектированные в 80-е – начале 90-х годов и прошедшие летные испытания в конце 90-х — начале нулевых годов. Мы утратили в области микропроцессорной техники даже те разработки, которые у нас существовали в конце XX века. Например, оптические процессоры на алмазной подложке, специальные процессоры для линейки компьютеров «Эльбрус» и т.п. Новый айфон, разработанный в США и произведенный в Китае или робот-пылесос из Южной Кореи, конечно, облегчают быт, однако, не имеют никакого отношения к научно-технической революции.

Белая грудь

XIX век — век мужчин

— Все гости, глядя на хозяина, приуныли, повесили свои буйные головы, и даже дядя великокняжеский, знаменитый воевода Добрыня, не смел с ним речь повести и спросить, отчего он прикручинился и о чем, сложив руки к белым грудям, он задумал думу крепкую. [М. Н. Загоскин. Аскольдова могила (1833)]

— Широко, раздольно, весело погулял ты по красной улице жизни; красавицы расчесывали твои черные кудри, горячо целовали тебя в очи и в уста, нежили на пуховых персях, товарищи низко кланялись тебе; отец, Русь тобою радовалась. Пожил, потешил свою белую грудь! Час твой приспел сложить молодецкую головушку на сыру землю. [И. И. Лажечников. Басурман (1838)]

— Князь все еще был в щеголеватом бархатном халате; чистая рубашка его была расстегнута и обнаруживала часть белой груди, покрытой волосами; словом, при этом небрежном туалете, с выразительным лицом своим, он был решительно красавец, какого когда-либо содержали тюремные стены. [А. Ф. Писемский. Тысяча душ (1858)]

— Когда офицеры выпили и разбили свои стаканы, Кирстен налил другие и, в одной рубашке и рейтузах, с стаканом в руке подошел к солдатским кострам и в величественной позе взмахнув кверху рукой, с своими длинными седыми усами и белой грудью, видневшейся из-за распахнувшейся рубашки, остановился в свете костра. [Л. Н. Толстой. Война и мир. Том первый (1867—1869)]

— Вошел и Федор Петрович во фраке, завитой a la Capoul, с длинной жилистой шеей, обложенной плотно белым воротничком, с огромной белой грудью и обтянутыми сильными ляжками в узких черных штанах, с одной натянутой белой перчаткой на руке и с клаком. [Л. Н. Толстой. Смерть Ивана Ильича (1886)]



XX век — век женщин

— Наряду с множеством недостатков y Варвары были два существенных достижения: большая белая грудь и служба. [Илья Ильф, Евгений Петров. Золотой теленок (1931)]

— Он увидел ее загорелые плечи и руки и совсем белую, как туман белую, грудь. [Юрий Трифонов. Утоление жажды (1959—1962)]

— Растрепанная тетка расстегнула кофту, вытащила большую белую грудь, встряхивала ею, суя в нос полицаю: «У меня грудной ребенок дома, смотрите, молоко!» [Анатолий Кузнецов. Бабий яр (1965—1970)]

— Вот ведь она лежит: большие и узкие белые груди стекают с горы вниз, завершаясь огромными бутонами сосков, налившихся, ах, эпитет — алым цветом. [Владимир Маканин. Андеграунд, или герой нашего времени (1996—1997)]

— И вот сейчас эта несчастная стояла на коленях в нелепом рубище с полуобнаженной белой грудью, была крашена помадой и имела под правым глазом синий синяк. [Евгений Попов. Запоздалое раскаяние (1970—2000)]