July 4th, 2018

Мои твиты

  • Вт, 13:12: Кинотеатр "Художественный" и вестибюли станций метро "Арбатская", 1980 год https://t.co/StpNUbj66o
  • Вт, 13:20: МГУ, 1961 год https://t.co/u3AgC1sQIx
  • Вт, 13:22: «Ночной Тигирек, Алтай» Павел Силиненко https://t.co/AcbRwjbtE9
  • Вт, 13:23: Официальный герб Великой Тартарии на.... воротах Рожденственского собора в Суздали https://t.co/CYqK21HJcN
  • Вт, 14:07: Свежий рейтинг доверия политикам, Левада-центр (в скобках данные за август 2017 года): Путин - 48% (58%) Шойгу - 1… https://t.co/x0lYEE1bUF
  • Вт, 14:17: В греческом языке приставка «eu» означает «хороший», как эвфония значит благозвучие, а эйфория — блаженство
  • Вт, 19:32: https://t.co/oMuXM52edM
  • Вт, 23:13: Редактор англоязычной Медузы пишет, что исключительно белокожий состав сборной России по футболу — это нацизм
  • Вт, 23:13: Танковый взвод 90–й гвардейской Витебско–Новгородской дважды Краснознамённой танковой дивизии ВС РФ https://t.co/6GE7HqwdqD
  • Ср, 07:19: «Раньше я одна знала, что ты дурак, а теперь об этом узнает вся Москва» Так оценила Морозова дом своего сына, пост… https://t.co/owR9TXXxzJ
Collapse )

Для чего нужна агрессия

Часть силы той, что без числа,
Творит добро, всему желая зла.
Гёте

Для чего вообще борются друг с другом живые существа? Борьба — вездесущий в природе процесс; способы поведения, предназначенные для борьбы, как и оружие, наступательное и оборонительное, настолько высоко развиты и настолько очевидно возникли под селекционным давлением соответствующих видосохраняющих функций, что мы, вслед за Дарвином, несомненно, должны заняться этим вопросом.
Как правило, неспециалисты, сбитые с толку сенсационными сказками прессы и кино, представляют себе взаимоотношения «диких зверей» в «зеленом аду» джунглей как кровожадную борьбу всех против всех. Совсем ещё недавно были фильмы, в которых, например, можно было увидеть борьбу бенгальского тигра с питоном, а сразу вслед затем — питона с крокодилом. С чистой совестью могу заявить, что в естественных условиях такого не бывает никогда. Да и какой смысл одному из этих зверей уничтожать другого? Ни один из них жизненных интересов другого не затрагивает!
Точно так же и формулу Дарвина «борьба за существование», превратившуюся в модное выражение, которым часто злоупотребляют, непосвящённые ошибочно относят, как правило, к борьбе между различными видами. На самом же деле, «борьба», о которой говорил Дарвин и которая движет эволюцию, — это в первую очередь конкуренция между ближайшими родственниками. То, что заставляет вид, каков он сегодня, исчезнуть — или превращает его в другой вид, — это какое-нибудь удачное «изобретение», выпавшее на долю одного или нескольких собратьев по виду в результате совершенно случайного выигрыша в вечной лотерее Изменчивости. Потомки этих счастливцев, как уже говорилось, очень скоро вытеснят всех остальных, так что вид будет состоять только из особей, обладающих новым «изобретением».
Конечно же, бывают враждебные столкновения и между разными видами. Филин по ночам убивает и пожирает даже хорошо вооружённых хищных птиц, хотя они наверняка очень серьёзно сопротивляются. Со своей стороны — если они встречают большую сову средь бела дня, то нападают на неё, преисполненные ненависти. Почти каждое хоть сколь-нибудь вооружённое животное, начиная с мелких грызунов, яростно сражается, если у него нет возможности бежать. Кроме этих особых случаев межвидовой борьбы существуют и другие, менее специфические. Две птицы разных видов могут подраться из-за дупла, пригодного под гнездо; любые два животных, примерно равные по силе, могут схватиться из-за пищи и т.д. Здесь необходимо сказать кое-что о случаях межвидовой борьбы, иллюстрированных примерами ниже, чтобы подчеркнуть их своеобразие и отграничить от внутривидовой агрессии, которая собственно и является предметом нашей книги.
Функция сохранения вида гораздо яснее при любых межвидовых столкновениях, нежели в случае внутривидовой борьбы. Взаимное влияние хищника и жертвы даёт замечательные образцы того, как отбор заставляет одного из них приспосабливаться к развитию другого. Быстрота преследуемых копытных культивирует мощную прыгучесть и страшно вооружённые лапы крупных кошек, а те — в свою очередь — развивают у жертвы все более тонкое чутьё и все более быстрый бег. Впечатляющий пример такого эволюционного соревнования между наступательным и оборонительным оружием даёт хорошо прослеженная палеонтологически специализация зубов травоядных млекопитающих — зубы становились все крепче — и параллельное развитие пищевых растений, которые по возможности защищались от съедения отложением кремнёвых кислот и другими мерами. Но такого рода «борьба» между поедающим и поедаемым никогда не приводит к полному уничтожению жертвы хищником; между ними всегда устанавливается некое равновесие, которое — если говорить о виде в целом — выгодно для обоих. Последние львы подохли бы от голода гораздо раньше, чем убили бы последнюю пару антилоп или зебр, способную к продолжению рода. Так же, как — в переводе на человеческикоммерческий язык — китобойный флот обанкротился бы задолго до исчезновения последних китов. Кто непосредственно угрожает существованию вида — это не «пожиратель», а конкурент; именно он и только он. Когда в давние времена в Австралии появились динго — поначалу домашние собаки, завезённые туда людьми и одичавшие там, — они не истребили ни одного вида из тех, что служили добычей, зато под корень извели крупных сумчатых хищников, которые охотились на тех же животных, что и они. Местные хищники, сумчатый волк и сумчатый дьявол, были значительно сильнее динго, но в охотничьем искусстве эти древние, сравнительно глупые и медлительные звери уступали «современным» млекопитающим.
Динго настолько уменьшили поголовье добычи, что охотничьи методы их конкурентов больше «не окупались», так что теперь они обитают лишь на Тасмании, куда динго не добрались.
Впрочем, с другой стороны, столкновение между хищником и добычей вообще не является борьбой в подлинном смысле этого слова. Конечно же, удар лапы, которым лев сбивает свою добычу, формой движения подобен тому, каким он бьёт соперника, — охотничье ружьё тоже похоже на армейский карабин, — однако внутренние истоки поведения охотника и бойца совершенно различны. Когда лев убивает буйвола, этот буйвол вызывает в нем не больше агрессивности, чем во мне аппетитный индюк, висящий в кладовке, на которого я смотрю с таким же удовольствием. Различие внутренних побуждений ясно видно уже по выразительным движениям. Если собака гонит зайца, то у неё бывает точно такое же напряжённо-радостное выражение, с каким она приветствует хозяина или предвкушает что-нибудь приятное. И по львиной морде в драматический момент прыжка можно вполне отчётливо видеть, как это зафиксировано на многих отличных фотографиях, что он вовсе не зол. Рычание, прижатые уши и другие выразительные движения, связанные с боевым поведением, можно видеть у охотящихся хищников только тогда, когда они всерьёз боятся своей вооружённой добычи, но и в этом случае лишь в виде намёка.
Ближе к подлинной агрессии, чем нападение охотника на добычу, интересный обратный случай «контратаки» добычи против хищника. Особенно это касается стадных животных, которые всем скопом нападают на хищника, стоит лишь им его заметить; потому в английском языке это явление называется «мобинг».[1]
В обиходном немецком соответствующего слова нет, но в старом охотничьем жаргоне есть такое выражение — вороны или другие птицы «травят» филина, кошку или другого ночного хищника, если он попадётся им на глаза при свете дня. Если сказать, что стадо коров «затравило» таксу — этим можно шокировать даже приверженцев святого Хуберта[2]; однако, как мы вскоре увидим, здесь и в самом деле идёт речь о совершенно аналогичных явлениях.
Нападение на хищника-пожирателя имеет очевидный смысл для сохранения вида. Даже когда нападающий мал и безоружен, он причиняет объекту нападения весьма чувствительные неприятности. Все хищники, охотящиеся в одиночку, могут рассчитывать на успех лишь в том случае, если их нападение внезапно. Когда лисицу сопровождает по лесу кричащая сойка, когда вслед за кобчиком летит целая стая предупреждающе щебечущих трясогузок — охота у них бывает основательно подпорчена. С помощью травли многие птицы отгоняют обнаруженную днём сову так далеко, что на следующий вечер ночной хищник охотится где-то в другом месте. Особенно интересна функция травли у ряда птиц с высокоразвитой общественной организацией, таких, как галки и многие гуси. У первых важнейшее значение травли для сохранения вида состоит в том, чтобы показать неопытной молодёжи, как выглядит опасный враг. Такого врождённого знания у галок нет. У птиц это уникальный случай традиционно передаваемого знания. Гуси, на основании строго избирательного врождённого механизма, «знают»: нечто пушистое, рыже-коричневое, вытянутое и ползущее — чрезвычайно опасно. Однако и у них видосохраняющая функция «мобинга» — со всем его переполохом, когда отовсюду слетаются тучи гусей, — имеет в основном учебную цель.
Те, кто этого ещё не знал, узнают: лисы бывают здесь\ Когда на нашем озере лишь часть берега была защищена от хищников специальной изгородью, — гуси избегали любых укрытий, под которыми могла бы спрятаться лиса, держась на расстоянии не меньше 15 метров от них; в то же время они безбоязненно заходили в чащу молодого сосняка на защищённых участках. Кроме этих дидактических целей, травля хищных млекопитающих — и у галок, и у гусей — имеет, разумеется, и первоначальную задачу:
отравлять врагу существование. Галки его бьют, настойчиво и основательно, а гуси, по-видимому, запугивают своим криком, невероятным количеством и бесстрашным поведением. Крупные канадские казарки атакуют лису даже на земле пешим сомкнутым строем; и я никогда не видел, чтобы лиса попыталась при этом схватить одного из своих мучителей. С прижатыми ушами, с явным отвращением на морде, она оглядывается через плечо на трубящую стаю и медленно, «сохраняя лицо», трусит прочь.
Конечно, мобинг наиболее эффективен у крупных и вооружённых травоядных, которые — если их много — «берут на мушку» даже крупных хищников. По одному достоверному сообщению, зебры нападают даже на леопарда, если он попадается им в открытой степи. У наших домашних коров и свиней инстинкт общего нападения на волка сидит в крови настолько прочно, что если зайти на пастбище к большому стаду в сопровождении молодой и пугливой собаки — это может оказаться весьма опасным делом. Такая собака, вместо того чтобы облаять нападающих или самостоятельно удрать, ищет защиты у ног хозяина. Мне самому с моей собакой Стази пришлось однажды прыгать в озеро и спасаться вплавь, когда стадо молодняка охватило нас полукольцом и, опустив рога, угрожающе двинулось вперёд. А мой брат во время первой мировой войны провёл в южной Венгрии прелестный вечер на иве, забравшись туда со своим скоч-терьером под мышкой: их окружило стадо полудиких венгерских свиней, свободно пасшихся в лесу, и круг начал сжиматься, недвусмысленно обнажив клыки.
О таких эффективных нападениях на действительного или мнимого хищника-пожирателя можно было бы рассказывать долго. У некоторых птиц и рыб специально для этой цели развилась яркая «апосематическая», или предупреждающая, окраска, которую хищник может легко заметить и ассоциировать с теми неприятностями, какие он имел, встречаясь с данным видом. Ядовитые, противные на вкус или как-либо иначе защищённые животные самых различных групп поразительно часто «выбирают» для предупредительного сигнала сочетания одних и тех же цветов — красного, белого и чёрного. И чрезвычайно примечательны два вида, которые — кроме «ядовитой» агрессивности — не имеют ничего общего ни друг с другом, ни с упомянутыми ядовитыми животными, а именно — утка-пеганка и рыбка, суматранский усач. О пеганках давно известно, что они люто травят хищников; их яркое оперение настолько угнетает лис, что они могут безнаказанно высиживать утят в лисьих норах, в присутствии хозяев. Суматранских усачей я купил специально, чтобы узнать, зачем эти рыбки окрашены так ядовито; они тотчас же ответили на этот вопрос, затеяв в большом общем аквариуме такую травлю крупного окуня, что мне пришлось спасать хищного великана от этих безобидных с виду малюток.
Как при нападении хищника на добычу или при травле хищника его жертвами, так же очевидна видосохраняющая функция третьего типа боевого поведения, который мы с X.
Хедигером называем критической реакцией. В английском языке выражение «сражаться, как крыса, загнанная в угол» символизирует отчаянную борьбу, в которую боец вкладывает все, потому что не может ни уйти, ни рассчитывать на пощаду. Эта форма боевого поведения, самая яростная, мотивируется страхом, сильнейшим стремлением к бегству, которое не может быть реализовано потому, что опасность слишком близка. Животное, можно сказать, уже не рискует повернуться к ней спиной — и нападает само, с пресловутым «мужеством отчаяния». Именно это происходит, когда бегство невозможно из-за ограниченности пространства — как в случае с загнанной крысой, — но точно так же может подействовать и необходимость защиты выводка или семьи. Нападение курицы-наседки или гусака на любой объект, слишком приблизившийся к птенцам, тоже следует считать критической реакцией. При внезапном появлении опасного врага в пределах определённой критической зоны многие животные яростно набрасываются на него, хотя бежали бы с гораздо большего расстояния, если бы заметили его приближение издали. Как показал Хедигер, цирковые дрессировщики загоняют своих хищников в любую точку арены, ведя рискованную игру на границе между дистанцией бегства и критической дистанцией. В тысяче охотничьих рассказов можно прочесть, что крупные хищники наиболее опасны в густых зарослях. Это прежде всего потому, что там дистанция бегства особенно мала; зверь в чаще чувствует себя укрытым и рассчитывает на то, что человек, продираясь сквозь заросли, не заметит его, даже если пройдёт совсем близко. Но если при этом человек перешагнёт рубеж критической дистанции зверя, то происходит так называемый несчастный случай на охоте — быстро и трагично.
В только что рассмотренных случаях борьбы между животными различных видов есть общая черта: здесь вполне ясно, какую пользу для сохранения вида получает или «должен» получить каждый из участников борьбы. Но и внутривидовая агрессия — агрессия в узком и собственном смысле этого слова — тоже служит сохранению вида.
В отношении её тоже можно и нужно задать дарвиновский вопрос «для чего? «. Многим это покажется не столь уж очевидным; а люди, свыкшиеся с идеями классического психоанализа, могут усмотреть в таком вопросе злонамеренную попытку апологии Жизнеуничтожающего Начала, или попросту Зла. Обычному цивилизованному человеку случается увидеть подлинную агрессию лишь тогда, когда сцепятся его сограждане или домашние животные; разумеется, он видит лишь дурные последствия таких раздоров. Здесь поистине устрашающий ряд постепенных переходов — от петухов, подравшихся на помойке, через грызущихся собак, через мальчишек, разбивающих друг другу носы, через парней, бьющих друг другу об головы пивные кружки, через трактирные побоища, уже слегка окрашенные политикой, — приводит наконец к войнам и к атомной бомбе.
У нас есть веские основания считать внутривидовую агрессию наиболее серьёзной опасностью, какая грозит человечеству в современных условиях культурно-исторического и технического развития. Но перспектива побороть эту опасность отнюдь не улучшится, если мы будем относиться к ней как к чему-то метафизическому и неотвратимому; если же попытаться проследить цепь естественных причин её возникновения — это может помочь.
Всякий раз, когда человек обретал способность преднамеренно изменять какое-либо явление природы в нужном ему направлении, он был обязан этим своему пониманию причинно-следственных связей, определяющих это явление. Наука о нормальных жизненных процессах, выполняющих функцию сохранения вида, — физиология, — является необходимым основанием для науки о нарушениях этих процессов — патологии. Поэтому давайте забудем на какое-то время, что в условиях цивилизации агрессивный инстинкт очень серьёзно «сошёл с рельсов», и постараемся по возможности беспристрастно исследовать его естественные причины. Как подлинные дарвинисты, исходя из уже объяснённых оснований, мы прежде всего задаёмся вопросом о видосохраняющей функции, которую выполняет борьба между собратьями по виду в естественных — или, лучше сказать, в доцивилизованных — условиях. Именно селекционному давлению этой функции обязана такая борьба своим высоким развитием у очень многих высших животных; ведь не одни только рыбы борются друг с другом, как было описано выше, то же самое происходит у огромного большинства позвоночных.
Как известно, вопрос о пользе борьбы для сохранения вида поставил уже сам Дарвин, и он же дал ясный ответ:
для вида, для будущего — всегда выгодно, чтобы область обитания или самку завоевал сильнейший из двух соперников. Как часто случается, эта вчерашняя истина хотя и не стала сегодня заблуждением, но оказалась лишь частным случаем; в последнее время экологи обнаружили другую функцию агрессии, ещё более существенную для сохранения вида. Термин «экология» происходит от греческого «oikos», «дом». Это наука о многосторонних связях организма с его естественным жизненным пространством, в котором он «дома»; а в этом пространстве, разумеется, необходимо считаться и с другими животными и растениями, обитающими там же. Если специальные интересы социальной организации не требуют тесной совместной жизни, то — по вполне понятным причинам — наиболее благоприятным является по возможности равномерное распределение особей вида в жизненном пространстве, в котором этот вид может обитать. В терминах человеческой деловой жизни — если в какой-нибудь местности хотят обосноваться несколько врачей, или торговцев, или механиков по ремонту велосипедов, то представители любой из этих профессий поступят лучше всего, разместившись как можно дальше друг от друга.
Что какая-то часть биотопа, имеющегося в распоряжении вида, останется неиспользованной, в то время как в другой части вид за счёт избыточной плотности населения исчерпает все ресурсы питания и будет страдать от голода, — эта опасность проще всего устраняется тем, что животные одного и того же вида отталкиваются друг от друга. Именно в этом, вкратце, и состоит важнейшая видосохраняющая функция внутривидовой агрессии. Теперь мы можем понять, почему именно оседлые коралловые рыбы так поразительно расцвечены. На Земле мало биотопов, в которых имелось бы такое количество и такое разнообразие пищи, как на коралловых рифах. Здесь вид рыбы, в ходе эволюционного развития, может приобрести «всевозможнейшие профессии». Рыба в качестве «неквалифицированного рабочего» может прекрасно перебиваться тем, что в любом случае доступно каждой средней рыбе — охотиться на более мелкую, не ядовитую, не бронированную, не покрытую шипами или не защищённую ещё каким-либо способом живность, которая массой прибывает на риф из открытого моря: частью пассивно заносится ветром и волнами в виде планктона, а частью — активно приплывает «с целью» осесть на рифе, как это делают мириады свободно плавающих личинок всех обитающих на рифе организмов.
С другой стороны, некоторые рыбы специализируются на поедании организмов, живущих на самом рифе. Но такие организмы всегда как-то защищены, и потому рыбе необходимо найти способ борьбы с их оборонительными приспособлениями. Сами кораллы кормят целый ряд видов рыб, и притом очень по-разному. Остроносые рыбыбабочки, или щетинозубы, по большей части паразитируют на кораллах и других стрекающих животных. Они постоянно обследуют кораллы в поисках мелкой живности, попавшей в щупальца полипов. Обнаружив нечто съедобное, рыбка взмахами грудных плавников создаёт струю воды, направленную на жертву настолько точно, что в этом месте между кораллами образуется «плешь»: струя расталкивает их в стороны, прижимая вместе с обжигающими щупальцами к наружному скелету, так что рыба может схватить добычу, почти не обжигая себе рыльца.
Все-таки слегка её обжигает; видно, как рыба «чихает» — слегка дёргает носом, — но кажется, что это раздражение ей даже приятно, вроде перца. Во всяком случае, такие рыбы, как мои красавицы бабочки, жёлтые и коричневые, явно предпочитают ту же добычу, скажем рыбёшку, если она уже попалась в щупальца, а не свободно плавает в воде. Другие родственные виды выработали у себя более сильный иммунитет к стрекательному яду и съедают добычу вместе с кораллами, поймавшими её. Третьи вообще не обращают внимания на стрекательные клетки кишечнополостных — и поглощают кораллов, гидрополипов и даже крупных, очень жгучих актиний, как корова траву.
Рыбы-попугаи вдобавок к иммунитету против яда развили у себя мощные клешнеобразные челюсти и съедают кораллов буквально целиком. Когда находишься вблизи пасущейся стаи этих великолепно расцвеченных рыб, то слышишь треск и скрежет, будто работает маленькая камнедробилка, и это вполне соответствует действительности. Испражняясь, рыба-попугай оставляет за собой облачко белого песка, оседающее на дно, и когда видишь это — с изумлением понимаешь, что весь снежно-белый коралловый песок, покрывающий каждую прогалину в коралловом лесу, определённо проделал путь через рыбпопугаев.
Другие рыбы, скалозубы, к которым относятся забавные рыбы-шары, кузовики и ежи, настроились на разгрызание моллюсков в твёрдых раковинах, ракообразных и морских ежей. Такие рыбы, как императорские ангелы, — специалисты по молниеносному обдиранию перистых корон, которые выдвигают из своих известковых трубок иные трубчатые черви. Короны втягиваются настолько быстро, что этой быстротой защищены от нападения других, не столь проворных врагов. Но императорские ангелы умеют подкрадываться сбоку и хватать голову червя боковым рывком, настолько мгновенным, что быстрота реакции червя оказывается недостаточной. И если в аквариуме императорские ангелы нападают на другую добычу, не умеющую быстро прятаться, — они все равно не могут схватить её каким-либо другим движением, кроме описанного.
Риф предоставляет и много других возможностей «профессиональной специализации» рыб. Там есть рыбы, очищающие других рыб от паразитов. Самые свирепые хищники их не трогают, даже если они забираются к тем в пасть или в жабры, чтобы выполнить там свою благотворную работу. Что ещё невероятнее, есть и такие, которые паразитируют на крупных рыбах, выедая у них кусочки кожи; а среди них — что самое поразительное — есть и такие, которые своим цветом, формой и повадкой выдают себя за только что упомянутых чистильщиков и подкрадываются к своим жертвам с помощью этой маскировки. Кто все народы сосчитает, кто все названья назовёт?!
Для нашего исследования существенно то, что все или почти все эти возможности специального приспособления — так называемые «экологические ниши» — часто имеются в одном и том же кубометре морской воды. Каждой отдельной особи, какова бы ни была её специализация, при огромном обилии пищи на рифе для пропитания нужно лишь несколько квадратных метров площади дна. И в этом небольшом ареале могут и «хотят» сосуществовать столько рыб, сколько в нем экологических ниш — а это очень много, как знает каждый, кто с изумлением наблюдал толчею над рифом. Но каждая из этих рыб чрезвычайно заинтересована в том, чтобы на её маленьком участке не поселилась другая рыба её же вида. Специалисты других «профессий» мешают её процветанию так же мало, как в вышеприведённом примере присутствие врача в деревне влияет на доходы живущего там велосипедного механика...


Конрад Лоренц. Агрессия. Глава 3

Women and Worship in Paul’s Churches: Apostles, Prophets, and Teachers

I have now lost count of the number of times that I have read the work of a scholar on the topic of women in Paul’s churches who tells me that they find it easy or hard to ‘imagine’ a particular scenario in the early church and thus to reconstruct a scenario that seems to the writer to be the most ‘plausible’ based on the evidence before us. I imagine that they are assuming that I too will find these scenarios easy to ‘imagine’ as well, but this is not always the case.

See Also: Women and Worship at Corinth (Cascade Books, 2015).

By Lucy Peppiatt

Principal

Westminster Theological Centre

September 2017

There is now a growing wealth of literature on women in the early church from a number of different perspectives. Whether the writer largely focuses on the linguistic and textual evidence, historical background, socio-political factors, theological perspective, narrative and story, or even tries to take all these factors into account, the deciphering of Paul’s view of women and their place in the church in his own time proves to be a complex process. Extrapolating these discoveries and attempting to apply them to the contemporary church simply adds layers of complexity. It is far from a straightforward task. It is, however, both a fascinating and a pressing task as the Bible still functions as the basis for the shape of worship and governance in churches today. How we understand what is written in scripture informs concrete relations between men and women, how and what girls and boys are taught about their place in church, our understanding of identity, calling, and vocation, and not just who we are in the local congregation, but who we are before God. It is no wonder so many of us have an interest in the task.

The Power of the Imagination

My own research took me to 1 Cor 11:2-16. This opened my eyes to the plethora of confusion that one text can generate and caused me to think not just about the conclusions people draw, but how they arrive at those conclusions. I have now lost count of the number of times that I have read the work of a scholar on the topic of women in Paul’s churches who tells me that they find it easy or hard to ‘imagine’ a particular scenario in the early church and thus to reconstruct a scenario that seems to the writer to be the most ‘plausible’ based on the evidence before us. I imagine that they are assuming that I too will find these scenarios easy to ‘imagine’ as well, but this is not always the case. These reconstructed scenarios often paint negative portraits of women: it is easy to imagine, allegedly, a bunch of women all chattering at once through a service; easy to imagine a wife dominating her husband; easy to imagine women in an uncontrolled ecstatic frenzy; easy to imagine female false teachers; easy to imagine Paul’s liberated women going too far and overstepping boundaries. Sometimes though there are positive portrayals: it is easy to imagine Paul elevating women in the congregation and recognizing their gifting; and hard to imagine Paul excluding women from full participation in worship. This imagining of different scenarios is used to illustrate or support various exegetical points that the commentator has made or that they go on to make about the text. The reconstructed snapshot of Paul’s world gives coherence to a person’s reading of the text and vice versa. The text in turn supports the imagined scenario. My observation, however, is that it also reflects something of what the author wishes to be true of both the text and of the early church.

I Corinthians 11:2-16

The reason that this process is so evident among those who work on 1 Cor 11:2-16 is the absolutely astonishing array of explanations for what Paul might have meant when he wrote these verses, if indeed he did write them in the first place. Some evidently think he did not! This is not surprising and they are some of the most difficult verses in the Bible to understand. The meaning is obscure at times, (‘because of the angels’), the theology confusing (is woman also not the image of God?), the message contradictory, and the background information somewhat patchy.

I have tried to discover as much as I can about what has been said about these verses in the early church, through the ages, and in recent literature. The results are fascinating. Some of the explanations I found interesting, some confusing and muddled, and some rather appalling. What I began to notice (including with myself) was that many of the explanations of these verses (and other verses on women) rested on what a particular scholar had decided about Paul and his attitude to women as a person, pastor, theologian, or missionary: he was a revolutionary who overturned accepted social mores; he was torn between eschatological ideals and missionary pragmatism; he was a misogynist; he was deeply influenced by a prevailing philosophical worldview; he was all of the above! I became as interested in how we make decisions about these difficult texts as I am in our conclusions about what they meant to their first hearers, and how they might apply today. This is pertinent because as much as scholars insist (which they do) that their own reading is suitably impartial and is simply allowing the text to speak, the dizzying array of alternative readings of how this text is speaking should cause some considerable caution regarding claims for pure exegesis with no hint of eisegesis. (For my work on 1 Cor 11-14 and details of the wide range of interpretations of 1 Cor 11:2-16, see Peppiatt, 2015)

The Starting Point

One of the key decisions that will determine the outcome of the research is the decision about ‘where to start’. This became very clear to me in my own research on 1 Cor 11. I had been reading one commentator after another who had constructed a particular ‘plausible’ scenario that would make sense of the fact that Paul was imposing the practice of head coverings for praying and prophesying women in all his churches. It was predicated on the premise that it was the women who were the problem. I woke up one morning and thought, but what if it was the men who were the problem? That would change the outcome completely. If, after Paul had left Corinth, the Corinthian men reversed Paul’s habitual lack of restriction for women, then it would be the Corinthian men rather than Paul himself who imposed the requirement of head-covering. Paul, in turn, would be correcting them. I found I was not alone in thinking this might be the case. I have argued in more detail than has previously been argued why this too is entirely ‘plausible’, and demonstrated that this view is more consistent with the letter as a whole and Paul’s overall perspective and practices. (Peppiatt, 2015)

In this article, I will illustrate this principle in a different way in order to argue that when Paul refers to apostles, prophets, and teachers in 1 Cor 12:28, he has women also in view. If this is the case, then it is difficult to defend the exclusion of women from these roles, or the contemporary equivalent of these roles, on the basis of a Pauline foundation. Paul writes in 1 Cor 12:28, ‘And in the church God has appointed first of all apostles, second prophets, third teachers…’ It is important to ask whether this applies to women as well in relation to all three roles? For reasons that I will elaborate below, my opinion is that Paul would not have intended to exclude women from any of these roles and that it would not have been heard in that way. However, a mixture of the history of translations with a male bias, assumptions regarding the roles of women, and the silencing of women’s histories has caused certain sections of the church throughout the ages, including the present day, to assume that at least two of these offices were the preserve of men.

Women as Apostles

It is now accepted, but has not always been, that Junia with Andronicus of Rom 16:7 was notable or outstanding among the apostles and that she was a woman! I believe it is also now well known that translators of the Bible in the past adapted Junia (a woman’s name) to Junias (a man’s name) on the grounds that a woman would not have had such a status. The discovery and correction of this in recent years and centuries later, is a modern-day parable. As Scot McKnight writes, ‘Let me be clear … The editors of Greek New Testaments killed Junia. They killed her by silencing her into non-existence.’ (McKnight, 2011, loc. 178) There is now a lingering disagreement as to whether Paul meant that the apostles viewed Junia and Andronicus as outstanding but not of their group, or whether they themselves were among the apostles. It should be noted that while translators believed Junia to be a man, there was no such ambiguity. Junias the man was an outstanding apostle. It is also not the case that it was always read as an error, as if Junia should have been a man. Here is Chrysostom in the 4th C:

To be an apostle is something great. But to be outstanding among the apostles—just think what a wonderful song of praise that is! They were outstanding on the basis of their works and virtuous actions. Indeed, how great the wisdom of this woman must have been that she was even deemed worthy of the title of apostle! (Hom. Ro. 31)

We are not entirely sure what the title ‘apostle’ connotes, however, it is clear that it designates a person of gifting and authority in the church, one who oversees others, a guardian of the truth, missionary, church-planter, worker of miracles. (McKnight, 2011, loc. 92)

Women as Prophets

It is incontrovertible that there were women prophets and that women prophesied with Paul’s approval in the early church. As well as Philip’s daughters (Acts 21:9), we have the clear indication from 1 Cor 11:5 that women prophesied in the assembly. We are not entirely sure what prophecy signifies and should exercise some caution against reading back from contemporary uses of the term say, for example, in Pentecostal or charismatic traditions. Whatever Luke and Paul mean by ‘prophesying’ it is clear that it is some kind of communication to the gathered assembly of a revelatory nature concerning the nature and intentions of God (1 Cor 14:30). The prophet edifies the church and brings instruction (1 Cor 14:4, 31), hence, the need for these messages to be weighed and tested. Witherington writes, ‘Prophecy is addressed to the whole congregation – including the men. Since prophecy involved authoritative exhortation or a new word of God, then it had a didactic purpose. Prophecy is not merely a personal testimony. There is nothing in 1 Corinthians 12–14 to suggest that prophecy (or preaching or teaching) were gender-specific gifts.’ (Witherington, 1988, 95-6: my italics)

Witherington is right to bring out the didactic purpose of prophecy as Paul uses the same verb in 14:31 (μαθεῖν – to learn), ‘that all might learn’ that he uses a few verses later in 14:35 when he purportedly instructs married women ‘to learn’ at home from their husbands. It seems strange that in the space of a few verses he has endorsed the women prophets teaching the assembly and the women hearers weighing, testing, and learning and then apparently backtracks on it all in v.35. For this reason, I argue, along with many others, that vv.33b–35 represents Corinthian thought, as mentioned above. However, this is not the subject of this article.

Regardless of what one thinks of the place of spiritual gifts in today’s churches, it is impossible to refute the fact that Paul approved of women prophesying. In addition to this, the one prophesying is widely acknowledged as having an authoritative voice and message, i.e. with a didactic purpose. John Owen, writing in the 17th C and himself seemingly a cessationist when it came to spiritual gifts, writes the following regarding prophecy: ‘So prophets are the “interpreters,” the declarers of the word, will, mind, or oracles of God unto others. … Hence, those who expounded the Scripture unto the church under the New Testament were called “prophets,” and their work “prophecy,”’ (Owen, 1965, 130) Many modern-day dispensationalists are often opposed to women teaching in church. The two positions seem to go hand in hand. It appears that Owen’s understanding of prophecy (and possibly their own) places them in an impossible dilemma. Whether or not New Testament ‘prophecy’ is really to be understood as the equivalent of modern day teaching and the expounding of scripture, there is no evidence that Paul prohibited women from exercising this gift in a mixed gathered assembly. In fact, it is quite the opposite. Furthermore, the weighing and testing of prophecy seems to have been done by the gathered assembly and not just by a privileged or authorized few (1 Cor 14:29-31). Thus in addition, there is no evidence to tell us that those women prophets/teachers were under the ‘authority’ of a man.

Women as Teachers and Leaders

This brings me to my final point. While I think it is possible, on the basis of the evidence presented above, to make a strong case for the existence of women apostles, prophets, and teachers in Paul’s churches, there is yet further evidence that has recently emerged. As was the case with Junia, the new evidence has emerged through the revision of misleading translations. I refer to Phoebe, the deacon of Cenchrae and patron/leader in the early church. (See McCabe, 2009) Phoebe is called both a diakonos and a prostatis by Paul in Rom 16:1-2. Elizabeth McCabe makes the point that diakonos is the word ‘Paul uses to describe his own ministry (1 Cor 3:5; 2 Cor. 3:6, 6:4, 11:23; Eph 3:7; Col 1:23, 25), but it is unlikely that this parallel could ever be gleaned from English translations alone.’ McCabe, 2009, 99) Whereas the word ‘servant’ is sometimes used for diakonos in relation to men, it is more commonly translated as ‘minister’ when applied to a man. With reference to Phoebe, however, despite a footnote telling the reader that it could be ‘deacon’ or even ‘deaconess’, and this being the better translation, it can still be found translated as ‘servant’ even now. Phoebe is denied her role as a deacon of the church at Cenchrae. McCabe makes the point that Paul describes Phoebe as ‘being’ (the participle οὖσαν) ‘of the church in Cenchrae’ (the genitive ἐκκλησίας), the grammar implying a recognized position or ministry in the local church and not just a service. (McCabe, 2009, 100) Other recent scholarship on the variety of women’s roles and responsibilities in Greco-Roman culture and the nature of the household and house churches has brought to light the likelihood that the women Paul refers to who had churches in their houses did not simply serve as hosts, but occupied leadership roles in local assemblies. (See Cohick, 2009; McCabe, 2009; Osiek, 2006)

Diakonos can also be used of a courier or intermediary, which should not surprise us when applied to Phoebe, as it is now established that she was the letter carrier of Romans. This task would have entailed not simply delivering the letter, but in all likelihood ‘performing’ the letter for the hearers with the correct tone and emphases as if from Paul himself. In other words, she would have read the letter knowledgeably. (See Shiell, 2011) As Romans is the most theologically dense letter we have from Paul, Phoebe’s theological acumen and understanding must have been highly developed. To be entrusted with communicating Paul’s intent was a high calling. I find it near impossible to see how this role can be properly divorced from a public ‘teaching’ role.

In addition to being a diakonos and letter carrier of Romans, Phoebe was a prostatis. Again, in the past this has been translated as ‘helper’, but this is now deemed to be a hopelessly inadequate term for what would have originally been communicated. As prostatis is a hapax legomena, we can only glean its meaning from cognate terms. This leads us to προστάτης (the masculine form of the noun) and προΐστημι (the verb form). In the masculine form, prostatis always connotes authority and the exercise of authority over others. In the verb form it is translated to preside, rule over, direct, maintain etc. With Paul’s formal commendation of Phoebe to the Romans, the picture that we are getting is of a woman patron of Paul’s, a great friend and co-worker, and one who is entrusted with the safeguarding and delivering of sound teaching and doctrine to a strategic church in a key city.

Conclusions

Clearly there is more to be said on the issue of the place of women in Paul’s churches and how this applies to the modern day, and the discussion will go on. This brief account of the ways that key texts have been (mis)translated and interpreted reveals the powerful impact of preconceptions and expectations upon our reading of Scripture. Faced with a text in front of us, we search for some kind of meaning. In order to do this we study the linguistic signs in the text, snippets of historical evidence, relevant intertextual clues, as well as others’ readings as far as we are able. We might consider who was involved in the writing of the text, the date, location etc. All this is used to build a picture of women and men in the early church, of how they operated, and of what the church looked like. In reality, we have little to go on. The power of the imagination, fuelled by the evidence that we have gleaned, functions as a type of connecting fabric through which we build a picture for our readers which, in our view, makes sense of the text in front of us. This picture, first shaped by the text, is then used to shape the text and is able to serve as a foundation for how the church might be shaped today.

Recent scholarship has shown us that this can be a somewhat fragile and fallible process, with every element of our construction containing limited information conjoined with our own highly subjective and personal opinions. Perhaps at times we can only go as far as the limits of our imaginations, and we have to admit that these have been fed by somewhat biased sources. This goes some way to explaining how scholars can come up with (literally) opposing views from a given text. No doubt other factors are involved as well. My observation on this particular topic, of women in the early church, is that our conclusions regarding the place of women in Paul’s churches say as much about ourselves, about what information we attempt to unearth, and about our own imaginings as they do about the texts in front of us in the New Testament and the access we have to historical accounts.

In recent years, both male and female scholars have been looking in different places, finding new evidence, and turning over new stones in relation to women and the early church. Women scholars of diverse ethnic origins are discovering their own histories and telling their own stories, and are bringing to light perspectives that have not been given a voice before. This all serves to change the landscape and inform our readings in new ways.

We cannot deny that, in certain instances, we have been misled by our translators, and misled by traditions, which have privileged certain stories and silenced others. We should be honest and admit that this can mislead our imaginations and expectations. I will leave you with two examples.

The first is from Phil 4:2-3, the reference to Euodia and Syntyche. I wonder what first comes to mind upon hearing their names? As much as I hate to admit it, I realized recently that what first came to my mind was that they were ‘quarrelsome women’. Somewhere along the way (I am pretty sure it was from a sermon I heard a long time ago), I had fixed on their identity as quarrelling women in need of intervention in order to bring about reconciliation, rather than upon their significance as those who had ‘labored side by side with [Paul] in the gospel together with Clement and the rest of [his] co-workers…’ (Phil 4:3). I must have read Philippian numerous times since that sermon, but I only realized this preconception when I read recently of a reference to Euodia and Syntyche as ‘women in ministerial roles’ and it took me by surprise. (Osiek, 2006, loc. 88-95)

Finally, it is interesting to consider whom we might have in mind when we hear of the ‘companions’ Jesus accompanied on the road to Emmaus – Cleopas and another with him. Caravaggio, the Italian Renaissance painter had in mind two men as can be seen in his painting ‘The Supper at Emmaus’. In fact, if we search on the internet for the ‘road to’ or ‘supper at’ Emmaus, we will find that he was not alone. We see almost exclusively images of Jesus with two men. My mother, who loves the Bible and has read it all her life, passed on the idea to me that Jesus met Cleopas and his wife on the road to Emmaus—a man and a woman—whom he first taught and then revealed himself to in a powerful way.

References

Cohick, Lynn. Women in the World of the Earliest Christians: Illuminating Ancient Ways of Life. Grand Rapids, Mich.: Baker Academic, 2009

Hoag, Gary G. Wealth in Ancient Ephesus and the First Letter to Timothy: Fresh Insights from Ephesiaca by Xenophon of Ephesus. Winona Lake: Eisenbrauns, 2015.

McCabe, Elizabeth. “A Reexamination of Phoebe as a ‘Diakonos’ and ‘Prostatis’: Exposing the Inaccuracies of English Translations.” In Women in the Biblical World: A survey of Old and New Testament Perspectives, edited by Elizabeth McCabe, 99-116. NY: University Press of America, 2009.

McKnight, Scot. Junia is Not Alone: Breaking Our Silence About Women in the Bible and the Church Today. Englewood, Colorado: Patheos, 2011.

Osiek, Carolyn, Margaret Y. MacDonald with Janet H Tulloch. A Woman’s Place: House Churches in Earliest Christianity. Minneapolis: Fortress, 2006.

Owen, John. Works Vol. III. London: The Banner of Truth Trust, 1965.

Peppiatt, Lucy. Women and Worship at Corinth: Paul’s Rhetorical Arguments in 1 Corinthians. Eugene, Or.: Cascade, 2015.

Shiell, William D. Delivering from Memory: The Effect of Performance on the Early Christian Audience. Eugene: Pickwick, 2011.

Witherington III, Ben. Women in the Earliest Churches. Cambridge: CUP, 19

Что такое РКО?

Наверное, каждый ребенок в детстве мечтал стать космонавтом. Почему же этот образ был для нас таким притягательным, загадочным, таким далеким и одновременно близким до мурашек? Гордое звание космонавта доступно немногим - оно объединяет в себе лучшие качества, присущие человеку. Мы знали, чтобы стать космонавтом, нужно пройти строгий отбор. Для этого нужны годы тренировок и обучение множеству сложных навыков. Нужны самоотверженность и бесстрашие, готовность к труду и высоким результатам, слаженной работе в команде и индивидуальному подвигу. Наконец, нужны доброта и сердечность, честность и бескорыстие, готовность прийти на помощь - одним словом, человечность. Далеко не каждому это под силу. И мы старались дотянуться до образа сверхчеловека, мечтая о полетах в космос. О встречах с внеземными цивилизациями. О покорении новых планет и зарождении новых очагов жизни во Вселенной. И эта мечта делала нас лучше.

Русское Космическое Общество выступает за то, чтобы возродить мечту о Космосе и Человеке с большой буквы. Пускай сейчас стало немодным думать об открытиях, товарищах и благе человечества, стремиться к высоким идеалам и ставить для себя сверхзадачи, мечтать и искать неизведанное. Пускай многих заботит только набивание кармана и радость потребления, приземленные развлечения и примитивные амбиции. Пускай именно к этому нас подталкивают телевизионные экраны и рекламные зазывалы, навязывая чуждый образ жизни. Но мы найдем свой путь и поведем по нему других.

Мы видим, что планета Земля и человеческая цивилизация скатываются в пропасть экологической и экономической катастрофы. А все, что могут предложить взамен устроители бездумного потребительского конвейера – это сокращение численности населения и отбор «золотого миллиарда» для проживания на планете. Это не наш путь. Мы выбираем путь развития и продолжения Жизни. Путь сотрудничества и сотворчества ради общей цели, путь принятия на себя ответственности за происходящее в собственной жизни, окружении, стране и на планете в целом. Путь открытых сердец и чистых помыслов, уважения к соседям по планете и сбережения жизни во всех ее проявлениях. Мы верим, что только так можно разрешить проблемы, с которыми сталкивается современная цивилизация.

Перемены на уровне смены мышления давно назрели, их необходимость осознали и на международном уровне. Но идеи устойчивого развития, продвигаемые ООН и другими организациями, не стали безусловно понятными для большинства людей. Сокращение потребления, забота об окружающей среде и учет интересов разных сторон в глобальном масштабе остаются лозунгами на бумаге. Можно сказать, международное сообщество пытается подсунуть под тяжело больного костыли, чтобы поднять его с постели. А проблему нужно решать на другом уровне.

Почему мы считаем, что у Русского Космического Общества получится перевести цивилизацию на новый виток развития? Потому что настало время совершить Прорыв. Потому что именно русский человек выступал первопроходцем и первооткрывателем во многих сферах жизни. В духе и характере русского человека решать проблемы сообща и поступать по справедливости, помогать и вести за собой других, защищать свободу и безопасность как свою, так и соседей. Вся наша история выступает тому подтверждением. Именно многонациональный русский народ впервые запустил человека в космос. И сегодня мы предлагаем обратиться к опыту и мудрости наших сердец, дерзким помыслам и масштабу мысли, воплощенным в мечте о Космосе.

Русское Космическое Общество объединяет энтузиастов и тружеников, вдохновленных образом Космонавта и готовых конкретными делами и проектами нести знамя развития Человека и сохранения Жизни.

И поскольку в образе космонавта мы видим пример для подражания, на развитие соответствующих качеств направлены наши проекты.

Это кругозор и интеллектуальное развитие. РКО поддерживает конкурсы научно-технического творчества, издание книг и брошюр, организацию научных конференций и фестивалей, просветительских лекций и мастер-классов. Отдельным направлением является продвижение астрономии и научно-технических основ космонавтики, незаслуженно задвинутых на обочину школьной программы. Проекты РКО учат людей быть не только умными, но и разумными.

Это высокая физическая подготовка, ответственное отношение к своему здоровью и телу. РКО поддерживает проекты, направленные на развитие спорта и здорового образа жизни, особенно среди молодежи. Военно-патриотический лагерь, первая в России электронная библиотека материалов по профилактике и многое другое сделано с нашей поддержкой или нашими руками, а еще больше предстоит сделать.

Это развитие творческих способностей. При поддержке РКО проходят конкурсы научно-технического творчества, рисунков, литературных и музыкальных произведений, связанные с темой космонавтики. А это сотни горящих детских и юношеских сердец, услышавших голос вдохновения.

Это социальная ответственность. РКО продвигает науку устойчивого развития и идеи ноосферного перехода Вернадского. Отмечает стандартом качества социально значимые проекты и начинания. Развивает Космическое Женское Послание и другие глобальные инициативы, направленные на осознание всеобщей ответственности в масштабе планеты. Только поднявшись на высоту космического мышления, мы сможем почувствовать себя жителями единого дома, за который мы в ответе.

Это патриотизм. Уважение к истории и своему народу должно быть неотъемлемым качеством каждого гражданина страны, а тем более посланника к космическим просторам. РКО помогает увековечить и распространить знания об истории космической программы, поддерживает проекты, вызывающие гордость за нашу страну и народ.

И конечно, мы выступаем за честность и открытость в отношениях, взаимопомощь и командный дух между членами РКО. В первую очередь, потому что сами этим живем. А других, как известно, и «не берут в космонавты».

Всех, кому близки по духу идеи Русского Космического Общества, мы приглашаем присоединиться к движению. Нас уже очень много, и благодаря сподвижникам открываются отделения не только по всей стране, но и по всему миру.

Если вы мечтали о Космосе – с нами мечта может стать реальностью. Давайте воплощать ее вместе!

Мы были первыми и будем первыми!

Первыми в науке, первыми в жизни на Земле и в Космосе.

Мы гордимся своей Родиной и своим Отечеством!

Обычные люди в России сделают то, что удивит весь мир.

Вызовет уважение и веру в нашу Страну, и её Народ.

Мы добьёмся того, что бы люди Земли равнялись на нас и следовали нашему примеру.

Настало время, когда идеи Русской Мысли, Русского Духа и Русской Космонавтики должны взять на себя важнейшую роль в разрешении планетарных и космических проблем и угроз, а также в сохранении и развитии нашей Планеты, на принципах, согласованных с космопланетарными законами.

Русский Космизм – это гармоничное объединение Веры, Разума и Силы. Это основа будущего космического миропорядка, возникшая в результате постижения и правильного применения философского, научного и культурного наследия наших Великих учителей

Космонавтика – это то, что касается каждого жителя не только России, но и всей Земли. Ведь каждый Человек нашей планеты является косможителем. Уже сегодня люди, осознавшие это основополагающее обстоятельство, могут внести свой вклад в развитие космонавтики на благо нашего Отечества и Человечества в целом.

Энтузиасты любых специальностей, объединившись в Русском Космическом Обществе с государственными, общественными и частными организациями на принципах общественно-государственного партнёрства, могут самостоятельно не только проектировать и формировать своё будущее и осваивать Космос, но и привносить новые идеи и творческую энергию в наше Общее Дело.

Реализация целостного космического мировоззрения и новых прорывных технологий сегодня, в столь важный для России и всего мира Особый период – это гарантия светлого и мирного будущего не только в России, но и на всей Земле.


http://cosmatica.org/about/chto-takoe-rko

«КАЗНИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ»

dear Jack, I want a man who knows what love is all about. you are generous, kind, thoughtful. people who are not like you admit to being useless and inferior. you have ruined me for other men. I yearn for you. I have no feelings whatsoever when we’re apart. I can be forever happy—will you let me be yours? Jill.

dear Jack, I want a man who knows what love is. all about you are generous, kind, thoughtful people, who are not like you. admit to being useless and inferior. you have ruined me. for other men I yearn. for you I have no feelings whatsoever. when we’re apart, I can be forever happy. will you let me be? yours, Jill.

"асимметричный дуализм языкового знака"

Красиво звучит, правда?
Но самое забавное, что это красивое словосочетание действительно стоит учитывать.



Знак асимметричен: у одного означающего может быть несколько означаемых (в случаях полисемии и омонимии), одно означаемое может иметь несколько означающих (при омосемии). Идею асимметричного дуализма языкового знака высказал С. О. Карцевский. По его мнению, обе стороны языковой единицы (означающее и обозначаемое) не являются неподвижными, то есть соотношение между ними неизбежно нарушается. Это значит, что постепенно изменяется как звуковой облик языковой единицы, так и её значение, что приводит к нарушению первоначального соответствия.

"Ну...это понятие, асимметричный дуализм языкового знака, введено одним лингвистом швейцарским, которого звали Фердинанд де Соссюр... Он рассматривал языковой знак - допустим, слово - как единство означающего и означаемого... то есть формы... внешней оболочки знака... собственно звуков... и смысла...
Между формой знака и его смыслом отношения асимметричные! Название никогда не раскрывает сущности предмета, никогда не покрывает смысла!.. Если название не раскрывает сущности предмета... бессмысленно пытаться объяснять что бы то ни было с помощью названий... Имена условны... Они не воссоздают предметного мира... Они создают свой мир... это мир имен... мир слов... Их придумали, чтобы обмениваться словами, а не предметами... предметы бывают тяжелыми... они не всегда под рукой... ногой... головой..."

Клюев "Между двух стульев"