Oleg А. Chagin (olegchagin) wrote,
Oleg А. Chagin
olegchagin

ПЫТКА НЕПОНИМАНИЕМ 4

ИНФОРМАЦИОННАЯ ПАРАДИГМА ДИДАКТИКИ

СЕМЬЯ, КОТОРОЙ БОЛЬШЕ НЕТ

Последние лет 300 ускоренно растет урбанистическая (городская) цивилизация.

Сперва мануфактурная, а с ХIХ века — индустриальная. ХХ век и вовсе стал эпохой ее экспоненциального развития. Когда города, как «черные дыры», высосали из сел и деревень абсолютное большинство населения. И вконец испортили его, превратив из универсальных умельцев в односторонних специализированных «профессионалов». Они высосали бы из деревни и всех ее жителей — без остатка, если бы гигантская масса горожан не нуждалась в пище. И если бы не произошло индустриального перерождения самого сельского хозяйства. Когда 1\20 занятого там населения способна обеспечить продуктами питания и сырьем остальных «нахлебников».

«Бюргеризация» или «огорожанивание» «тупых» селюков происходило и сейчас еще происходит в разных концах нашей планеты неодинаковыми темпами. Облагораживание сельских «варваров» городской цивилизацией с ее канализацией, системами централизованного водо- и газоснабжения, центральным отоплением, доступной и качественной медициной, всепроникающим транспортом, дешевой и вездесущей электрической энергетикой… имеет и свои негативные стороны.

В городе традиционная сельская семья — незыблемый фундамент социума на протяжении, как минимум, десятка тысяч лет рухнула и развалилась. Без остатка. Фрагментарно память о ней всплывает из тьмы бессознательного во снах, гнездясь на задворках ментальности — вперемешку с ностальгией о детстве. Крушение сельской семьи с ее особой педагогикой — уникальной по эффективности — стало цивилизационной катастрофой. Которая еще плохо осмыслена. Особенно в части ее угрожающих последствий. И, тем не менее, и оттого именно ГИБЕЛЬ СЕМЬИ особенно разрушительна и трагична.

И это именно гибель семьи. Как социального института. Потому что то, что от сельской семьи осталось в городе нельзя назвать «семьей». Без потери смысла этого термина. Содержание которого сложилось и устоялось в ходе десятка тысяч последних лет общечеловеческой истории.

Если до сих пор (до ХХ века) корректная лексика содержала и использовала одно единственное понятие «семья», которого было достаточно во всех смыслах и контекстах, то теперь для точности понимания и выражения сути называемого необходимо дополнительно сопровождать термин «семья» непременным определением: какая семья (?) - сельская или городская. Потому что, несмотря на нынешние индустриальные формы сельского образа жизни, семья, живущая непосредственно на земле — трудами по ее возделыванию, существенно отличается от своего городского тезки. Хотя тот при этом совсем не одно и то же. Очень не одно и то же. Очень - очень!

Здесь не исследуются формы современной семьи. Она упоминается с единственной целью: чтобы подчеркнуть гигантскую разницу в условиях воспитания (и обучения) детишек. Для которых семья — главная и ближайшая социальная оболочка и среда.

ОЧЕНЬ ЭФФЕКТИВНАЯ ПЕДАГОГИКА, КОТОРОЙ БОЛЬШЕ НЕТ

В ближайшие к нам прошедшие 9-10 тыс лет дети воспитывались (и обучались) в качественно иной внешней среде. Обобщенно ее можно назвать земледельческо-скотоводческой или аграрной (сельской) цивилизацией. Сызмальства здесь они были включены в настоящий — всамделишный (не игровой и не теоретический, познаваемый виртуально — на словах и посредством слова — абстрактно!) производственный процесс, обеспечивавший, в том числе и их самих, всеми необходимыми для выживания материальными и духовными благами. В качестве членов трудовых хозяйственных коллективов, которыми были их семьи, они, по мере сил и постепенно овладевали практически культурой, расширяя в результате такой педагогики свои способности, умения и навыки. Теории в такой дидактике было минимум. Причем минимум незаметный ввиду органичной соединенности и неразделенности теории и практики в жизни земледельцев, скотоводов, охотников и собирателей тех далеких времен.

Дети были полноправными и, что очень важно, ответственными участниками производственного процесса, который, заодно, был еще и педагогическим, обеспечивая не только самую Жизнь, но и подготовку к выживанию в ней. Жизнь лично принимала у учащихся все экзамены и была главным единственным и бескомпромиссным (!) Учителем, Методистом и Оценщиком. В такой педагогике шкала оценок была неразнообразной: «удовлетворительно» означало — жизнь продолжается, а «неудовлетворительно» — смерть — скорую или отсроченную — на величину производственного цикла, который тогда исчислялся одним круговоротом времен года.

Тотальная успешность той педагогики объяснялась:

1) нешуточной серьезностью экзаменатора, убеждавшего учиться изо всех сил и беспощадно к самому себе,

2) органическим единством теории и практики, обеспечивавшим понятность, доступность и наглядность дидактики и

3) сенсорным богатством информационной среды, включавшей в процесс обучения и понимания весь организм ученика — все без исключения органы восприятия, мышления и воображения.

Здесь ни один теоретический постулат, ни одна формула не существовали без немедленного и самого, что ни на есть практического обоснования и доказательства. Поэтому в той образовательной среде феномен «я не понял» не просто отсутствовал. Он был практически невозможен. Вместо него тогда был актуален феномен «я не умею» или «не получилось». Пока что! Причем мотивация, чтобы в другой раз непременно «получилось» была такой убедительной, что, как правило, оно и получалось. Причем очень скоро. Потому что очень хотели. И старались. Чтобы получилось. А еще потому, что учились не только ушами и глазами. И не по отдельности — сперва одними, потом другими. Учились сразу всем телом — целиком! Попробуй тут не научись, если главный закон педагогики: «ДЕЛАЙ КАК Я». И эталон делания — тут он весь — перед тобой во плоти — собственные Папа и Мама. Вместе со всеми наглядными и ненаглядными пособиями, учебниками и задачниками. Где тексты заданий и ответы на вопросы светятся в отполированных ладонями рукоятках инструментов труда и на полках амбаров, в погребах и хранилищах…

Жизнь в естественной среде чревата БОГАТСТВОМ ВПЕЧАТЛЕНИЙ — непредсказуемо разнообразных. А какая среда может быть естественнее, чем жизнь в деревне: среди полей, лугов, лесов, озер и рек? С курочками да гусиками в обнимку. С коровками, свинками да лошадками вокруг. Когда утро начинается за час-полтора до утренней зари, а ночь — с заходом солнца. И когда усыпляет не словоблудие телеведущего, а цикады за окном. Когда лучшее снотворное — не таблетки, а воловья усталость во всем теле, которое, за целый Божий день, так ни разу и не передохнуло. В таком дидактико-воспитательном процессе — на свежем воздухе, иногда с дождем и снегом пополам, не бывает перемен. В современном педагогическом смысле слова. А если и бывают, то непременно совпадают с ночным сном — глубоким и беспробудно спокойным: от ощущения честно сделанной полезной работы на самого себя, на свою семью — на пределе человеческих возможностей, умений и усилий.

Так я про богатство впечатлений, как побочный эффект жизни и труда на природе — в крестьянском хозяйстве. Потому что это только на первый взгляд такой эффект — «побочный». А на самом деле — с точки зрения нашего интереса к крестьянской педагогике — это самый главный эффект. Потому что именно он — важнейшая предпосылка ЖИВОСТИ ВООБРАЖЕНИЯ и МЫШЛЕНИЯ. Которыми всегда отличались дети, выросшие «на воле», а не в просвещенческой казарме, где природа представлена, в лучшем случае, цветами в горшках на подоконниках. Или репродукциями пейзажей и жанровых картинок. А сегодня — презентациями, фильмами и прочими цифровыми картинками, которые несмотря на всю свою яркость и смотрибельность оставляют обучающегося с их помощью ребенка посторонним пассивным созерцателем, а не активным осмысленным преобразователем естественной и социальной среды своего бытия.

Попутно замечу, что «жизнь на воле» и воспитание крестьянским трудом, заодно с живостью мышления, формировали еще и ЖЕЛЕЗНОЕ ЗДОРОВЬЕ ОРГАНИЗМА. Без каких-то специальных уроков физкультуры, гимнастик и йог с цигунами. Сама жизнь на природе была сплошным и самым правильным «цигуном», не прекращавшимся даже ночью во сне.

Заодно не забудем и о том, что живое воображение и не просто мышление, а оптимистическое мышление, заряженное позитивной жизненной установкой: «я все могу и смогу, если захочу»

сопровождалось и было пропитано и окутано с ног до головы ПОЗИТИВНЫМ ЭМОЦИОНАЛЬНЫМ ФОНОМ. А как иначе, если и ребенок, и всякий другой член семьи — с рождения и до смерти — ни разу не ощущали себя ОДИНОКИМ — противостоящим каверзам этой жизни «сам на сам». Органическая и сплошная впаянность личности с самого своего рождения в социальное тело семьи, выступавшей по отношению к внешнему миру в качестве монолита, который можно уничтожить целиком, но не расчленить и не угробить фрагментарно, создавало непобедимую основу и положительного эмоционального настроя, и МЕНТАЛЬНОЙ СМЕЛОСТИ, как разновидности ОПТИМИСТИЧЕСКОЙ ЖИЗНЕННОЙ УСТАНОВКИ. Априорная убежденность в непоколебимости формулы: «своих в обиду не даем никому» формировала универсальную АКТИВНОСТЬ ЖИЗНЕННОЙ ПОЗИЦИИ, проявлявшейся в том, что к решению любой проблемы члены семьи и, в том числе, малолетние подходили с убеждением, что она не может не быть решена, если мы за нее возьмемся «всем миром».

Активная и разнообразная практика, обыденность экспериментирования, как органическая составная технологий производства и выживания, живость воображения, богатство впечатлений, соучастие во всех сторонах и аспектах жизни семьи и крестьянской общины формировали знаменитую крестьянскую сметку, сообразительность, живость мышления, находчивость — прямые и естественные следствия невообразимо богатого СЕНСОРНОГО ОПЫТА, который, в свою очередь, был важнейшим условием и почвой формирования на его основе ПРАВИЛЬНОГО МЫШЛЕНИЯ, способного одинаково успешно улавливать и проникать и в ЛОГИКУ, и в ДИАЛЕКТИКУ жизни. Этот стиль мышления был тем более успешным и победоносным, что в период его становления мыслящее существо — ребенок — член крестьянской семьи — было совершенно избавлено от гнетущего современных школьников страха ошибки, за которую нынешние учителя наказывают унижением перед товарищами, казнят оценками и оскорбительными упреками в лени, в тупости, невнимательности и саботаже учебы, который сродни паразитизму и иждивенчеству — семейному и макросоциальному.

СЕНСОРНАЯ ПОДКЛАДКА МЫШЛЕНИЯ И РАЗУМНЫЕ НАДСТРОЙКИ НАД НЕЮ

СЕНСОРНАЯ ПОДКЛАДКА МЫШЛЕНИЯ — необходимая предпосылка и естественный фундамент любого ментального конструирования.

(1) Оно начинается с нередко бессознательных и непроизвольных «игр» памяти, в которой самопроизвольно и неуправляемо как-то сами собой тасуются, наслаиваются и расслаиваются, соединяются и распадаются многочисленные сенсорные образы непосредственного восприятия — ОЩУЩЕНИЯ или МЕМЫ — одной или нескольких модальностей, а также их следы из прошлого, зацепившиеся в памяти по какой-то причине и не вымытые оттуда потоками новой конкурирующей сенсорной информации.

(2) Затем образы непосредственных восприятий — ощущений — объединяются нашим конструирующим умом (воображением) в КОМПЛЕКСЫ, приобретая сложную полихромную и полимодальную форму и структуру и становясь в таком качестве персональными ЭЙДОСАМИ (сложными сенсорными образами).

(3) Игры с такими массивными и структурно сложными психическими образованиями нуждаются в дополнительных специальных процедурах «упаковки» всей этой ветвистой и полихромной сенсорики в лаконичную, удобную для «внутреннего» манипулирования форму. Так возникает первая процедура АРХИВИРОВАНИЯ или СВОРАЧИВАНИЯ ИНФОРМАЦИИ — НАИМЕНОВАНИЕ ФОРМЫ мыслимого объекта или феномена. Присвоение ИМЕНИ, после которого феномен\объект наименования становится именным = «ноуменом» и обретает первичную ОПИСАТЕЛЬНУЮ СУЩНОСТЬ, весьма упрощает и удешевляет с точки зрения экономии — энергетики мышления и энергетики коммуникации — все манипуляции информацией. Теперь в процессе мышления или коммуникации вместо неуклюжей (длительной и местами неоднозначной) реставрации в воображении или в вербальном диалоге изначального эйдоса во всей его сенсорной изначальной полноте — с использованием всего спектра выразительных и адекватных модальностям его структуры способов (образных и словесных) и во всей его первичной сенсорной сложности и неповторимости — достаточно только назвать его имя. А дальше сознание «само» реконструирует «сенсорную подкладку», подразумеваемую и вызываемую именем из архивов памяти. Если только, разумеется, конкретный «архив» хранит в себе непосредственный сенсорный опыт личного взаимодействия с аналогичным феноменом.

(4) После первичного наименования «колдовство» архивирования-сворачивания информации продолжается на новой стадии отвлеченности от непосредственного сенсорного восприятия — в ПОНЯТИИ: в форме уточняющего и проявляющего СОДЕРЖАТЕЛЬНУЮ СУЩНОСТЬ мыслимого феномена «одевания-переодевания» поименованных эйдосов в «мундиры» и «одежды» не просто имен, а СПЕЦИАЛЬНЫХ ИМЕН, формулирующих и называющих — сущность уже договорную, конвенциональную, содержательную: сущность признанную и утвержденную не одним, а многими людьми ввиду совпадения и тождественности ее ЗНАЧЕНИЯ для них всех. Так изначальная первичная кем-то схваченная персональной мыслью сущность, выраженная в ЗНАЧЕНИИ, превращается в СМЫСЛ (со-мысль = совместную мысль = феномен, мыслимый одинаково многими людьми и означающий для них всех одно и то же), а изначальное, описывающее форму феномена, ИМЯ превращается в абстрактное ПОНЯТИЕ (например: «вес», «расстояние», «число»), в котором использующие его люди согласованно — по умолчанию — «умертвили» и отбросили за ненадобностью всю его ситуативную многообразную сенсорику, оставив единственное — актуальное с той или иной точки зрения — качество, свойство или функцию, выраженную понятием.

Но и в ставших удаленными от непосредственной изначальной сенсорики понятиях сенсорная «подкладка», как основа, как феноменальный, фактический и логический фундамент сохраняется. Хотя и в «снятом» в философском смысле слова виде. Она отодвинута, задвинута вглубь — в недра памяти. Но всякий раз, когда возникает ситуация НЕПОНИМАНИЯ понятия = утери его изначального общего договорного смысла = рассогласования понимания в процессе диалога необходимо совершать вспять весь исторический путь нашей мысли — к истокам — в недра непосредственной сенсорной памяти.

Чего не умеют и не хотят делать педагоги. И что они не смогут никогда сделать ввиду конвойной ограниченности планами и программами, каковые вовсе не подразумевают необходимости подобных попятных движений мысли учащегося. И чье содержание ни на йоту не отражает подобной сенсорной «генетики» каждого употребляемого понятия.

(5) На стадии «понятия» трансформации информации не прекращаются. И на следующей стадии мыслящий ум восходит на новую — более высокую — ступень абстракции: отвлечения мысли от первоначального сенсорного содержания в ходе комбинаций и рекомбинаций «понятий» в КАТЕГОРИИ. Здесь адсорбируется и выражается в особых специальных словах то общее условное (договорное) содержание, которое присутствует в «понятиях». Например понятием, обобщающим многообразный мир живых существ, обозначенных именами: «лягушка», «ящерица», «змея», «черепаха», «крокодил» ... является понятие «рептилия» или «пресмыкающееся». А, в свою очередь, слова-понятия: «рептилии», «птицы», «млекопитающие» ... объединяются особым словом высшего уровня абстракции — «позвоночные», выступающим по отношению к словам-понятиям уже в качестве КАТЕГОРИИ. Другое аналогичное слово-категория — «беспозвоночные».

(6) Следующая стадия движения мысли от простого к сложному и от конкретного (сенсорно достоверного) к абстрактному и трудновообразимому на сенсорном уровне (в том же ассоциативном ряду) будет выражена словом: «животное», обозначающим, наряду со всем бесконечным рядом конкретных животных, ИДЕЮ «животного» или «живого», а еще «органического мира» отличную от другой идеи: «неживотного» или «неживого» - «неорганического мира». Слова: «относительность», «число», «энергия», «непорочное зачатие», «социализм», «демократия» … именуют подобные сверхчувственные — надсенсорные идеи, обитающие на верхних «этажах» многоуровневого храма Абстракции.

(7) Выше «идей» в жизни абстрактного мышления бывают только СВЕРХ-ИДЕИ, названные словами: «Бог», «любовь», «верность», «Родина», «наука», «материя», «коммунизм», «справедливость» ... Космическая удаленность от сенсорной конкретики делают их наиболее трудными для понимания, особенно детьми, еще не привыкшими по-взрослому создавать правдоподобную иллюзию осознания, которое есть ни что иное как связь произносимого слова, выражающего понятие-категорию-идею-сверхидею (= априорный опыт человека = иллюзия = умственная спекуляция) с личным сенсорным опытом, способным самым безжалостным образом напрочь похерить любые идеальные конструкции, не оставив от них камня на камне.

Подведем итог нашему лаконичному путешествию в Царство Абстракции. С каждым шагом вверх по его ступеням мы напрочь удалялись от конкретной живой сенсорики — от того, что безусловно и безоговорочно понятно всякому, имеющему соответствующий собственный опыт чувственного восприятия. Подчеркну: если он его (опыт) имеет! На это нужно особо обратить внимание, поскольку среда обитания детей в современном городе чрезвычайно бедна по сравнению со средой обитания в аграрных цивилизациях, где ребенок оставался непосредственно наедине с силами природы и мог вживую наблюдать и ощущать их проявления и разнообразие.

Современный ребенок обитает в ИНФОРМАЦИОННОМ ПОЛЕ, которому свойственны: сенсорная бедность, вербальная перенасыщенность, а также перенасыщенность агрессивными суррогатами непосредственного сенсорного восприятия, коими выступают

1) цифровые (компьютерные) эйдетические модели реальности вместе со

2) спекулятивными (фейковыми) пропагандистскими образами, транслируемыми СМИ: радио, телевидение, кино, журналы, художественная макулатура (т.н. «литература» или, на самом деле библиотекой психиатрии просвещенных идиотов, возомнивших себя «инженерами человеческих душ»).

И если осмысливать трудности, с которыми он встречается по мере овладения информацией в процессе и стихийного, и регулярного обучения, то все их, так или иначе, можно свести к основным:

1) сенсорная убогость его Картины Мира, а отсюда и

2) нищета «сенсорной подкладки» того вокабулярия, с помощью которого он общается с окружающими и выражает самого себя. И потому

3) неспособность (отсутствие опыта) ПОНИМАНИЯ = реставрации генетической истории каждого «имени — понятия — категории — идеи — сверхидеи» сверху донизу вплоть до изначальной сенсорной первоосновы.

4) Перенасыщенность информационного поля детства недоброкачественной спекулятивной

информацией (коммерческая реклама, политическая пропаганда, идеологические иллюзии взрослых) не имеющей и не могущей в силу ее спекулятивной лживой недобросовестной природы иметь прообразов, праобразов и аналогов в мире реальной сенсорики и живой искренней и неподдельной чувственности.

С точки зрения психологии дидактики любое мышление есть процесс комбинаций и рекомбинаций (игра) феноменов воображения. Где человеческая мысль изобретательно соединила воедино комплекс сенсорных ощущений (эйдос) с разнообразными именами, которые более или менее точно улавливают и выражают суть и содержание психической активности человека, отражающей объективные свойства воображаемого-мыслимого конструкта.

В опытном (тренированном) уме взрослого человека такая мыслительная игра происходит головокружительно быстро.

В неопытном мышлении ребенка такие процессы происходят порою мучительно долго, запутанно и коряво. Потому что нетренированное мышление ребенка всякий раз в ходе такой мыслительной «игры» неоднократно (!) совершает возвратно-поступательное восхождение — нисхождение от сенсорики — простой и сложной, которая чистая «эйдетика», на разные «этажи» абстракции или отвлечения от конкретного (чувственного) содержания персональной психической «кухни» учащегося человека. И в конечном итоге все беды нашего просвещения, именуемые «неуспеваемость», «неисполнение государственной программы», «непонимание», «незнание», «отставание» ... так или иначе связаны именно с тем, что такие необходимые челночные рейды детской мысли (снизу: от сенсорики — вверх: к эйдетике и от нее — к абстракции) в период обучения никак не представлены и не запрограммированы ни во взрослых учебных программах, ни в учебных планах, построенных, все, как один, с идиотическим убеждением в том, что новая информация обязана с первого предъявления схватываться умом ребенка и вписываться в его Картину Мира. Просто потому, что так положено. Так взрослые хотят. Так им нужно. Так нужно государству! И все, что нужно, чтобы чудо ПОНИМАНИЯ и УСВОЕНИЯ ИНФОРМАЦИИ произошло, так это сидеть ребенку смирно (неподвижно: якобы, так лучше голова работает) на своем рабочем месте в классе и, затаив дыхание, внимать божественную премудрость, исходящую от Учителя. В какой бы при этом дикой и корявой форме «премудрость» ни самовыделялась.

(Продолжение следует)

Subscribe
Comments for this post were disabled by the author