Oleg А. Chagin (olegchagin) wrote,
Oleg А. Chagin
olegchagin

О ТЕМЕ «СМЕРТИ БОГА» В ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ КУЛЬТУРЕ

Сакраментальным словам Ф. Ницше, впервые прозвучавшим в третьей книге сочинения «Веселая наука» (1882), М. Хайдеггер на переломе своего творчества (1936–1937) посвятил обстоятельную, «выдающейся значительности» (А. В. Михайлов) статью. В ней он отметил, что «слова Ницше “Бог мертв” нарекают судьбу Запада в течение двух тысячелетий его истории» [1].

В данной работе мы попытаемся пояснить высказывание Хайдеггера, хотя имплицитным комментарием к нему является собственное соображение философа: «Нигилизм — это движение в историческом свершении, а не какой-нибудь взгляд, не какое-нибудь учение, какие кто-либо разделял и каких-либо кто-либо придерживался» [2].

На наш взгляд, зримое начало европейского нигилизма было положено Лукрецием в его первой книге «De rerum natura» (62–69):

В те времена, как у всех на глазах безобразно влачилась
Жизнь людей на земле под религии тягостным гнетом,
С областей неба главу являвшей, взирая оттуда
Ликом ужасным своим на смертных, поверженных долу,
Эллин впервые один осмелился смертные взоры
Против нее обратить и отважился выступить против.
И ни молва о богах, ни молньи, ни рокотом грозным
Небо его запугать не могли…

Здесь будущие слова Ницше звучат перифразой об Эпикуре. Почти через сто лет эстафета была подхвачена Марциалом. В четвертой книге «Epigprammata» он поместил скоптические стихи на некого Сегия, который твердит, «что нет никаких богов, и небо пусто…» (Epigprammata, IV, 21).

Его современник, знаменитый Плутарх, переведет случай, зафиксированный Марциалом, в общезначимый факт. В семнадцатой главе своего сочинения De defectu oraculorum («Об упадке оракулов») Плутарх заметит: «Великий Пан умер».

Спустя полторы тысячи лет эта реплика эхом отзовется у Б. Паскаля: «Le grand Pan est mort» (Pensees, 695).

В XVIII столетии маркиз де Сад устами своего героя категорически заявит: «Идея Бога — единственная ошибка, которую я не могу простить человеку» [3].

В конце Просвещения, в 1796 году, немецкий романтик Жан-Поль (И.-П.-Ф. Рихтер) опубликует роман «Siebenkas», где в качестве вступления помещена «Речь мертвого Христа» (Rede des toten Christus). Она подана как фикция, как сон, но ей свойствен искусительный, провокационный характер. Он будет замечен самыми первыми читателями, и уже в 1804 году в «Ночных бдениях» Бонавентуры — «Nachtwaachen von Bonaventura» (по версии А. Гулыги, мистификация Ф.-В. Шеллинга) появится близнец «Речи мертвого Христа» — «Песнь о бессмертии», в которой герой разражается двусмысленной инвективой в адрес отца: «А зачем он молится? <…> Там над нами, в море небесном сверкают <…> правда, бесчисленные звезды, но если это миры <…> то там тоже черепа и черви, как здесь внизу <…> эти мириады миров проносятся в своих небесах, движимые одной только гигантской природной силой, — и у этой жуткой родительницы, родившей всех и самое себя, нет сердца в груди <…> не выклянчивай себе неба, лучше добейся его, если ты силен <…> Брось попрошайничать! <…> Я больше не вижу тебя, отец, — где ты? Я прикоснулся, и все распадается в прах <…> Я рассеиваю в воздухе эту горстку отцовского праха (лежащего в «подземном музее смерти». — А. А.), и остается — Ничто!..» И в склепе напоследок слышен отголосок — Ничто!» [4].

Вслед за «Бонавентурой» к «Речи мертвого Христа» обратится в трактате «О Германии» — «De L’Allemagne» Жермен де Сталь [5]. Здесь «Речь мертвого Христа» явится в собственном переводе де Сталь под названием «Un songe»; будет опущена лишь концовка, свидетельствующая, что «Речь» — всего лишь сон. Мадам де Сталь пренебрегла фиговым листком Ж.-П. Рихтера, и, может быть, потому, что прецеденты «смерти Бога» в европейской литературе рубежа веков были далеко не единичны. В 1802 году Гегель в работе «Вера и знание» (1802) заговорит о «чувстве, на которое опирается вся религия нового времени, о чувстве: сам Бог мертв» [6].

Но традиция «богопокинутости» будет еще несколько лет крепко связана с именем Жан-Поля: в его «Речи» Христос приходит к мертвецам, вышедшим из своих могил, жаждущим у кладбищенской церкви благодати и ответа на вопрос, есть ли Бог. Христос вынужден воскликнуть: «Бога нет <…> мы без Отца» [7]. Эти слова сотрясают мироздание, остается лишь «склеп вселенной», в которой отныне лишь «немое Ничто».

Картина, нарисованная Жан-Полем, в середине XIX столетия нашла взволнованный отклик в сердце Ж. Нерваля. Слова «мертвого Христа» он вынес в эпиграф к стихотворению «Христос в Гефсиманском саду» («Le Christ aux oliviers»): «Dieu est mort! le ciel est vide… Pleurez! Enfants, Vous n’avez plus de pere!»:

Бог умер! Небеса пусты…
Плачьте, дети! У вас отныне нет отца…

Жан-Поль

Когда Господь, ничьим участьем не согрет,
На предавших друзей взирал с немым упреком
И к небу воздевал в отчаянье жестоком
Худые длани, как отвергнутый поэт,
Он посмотрел на тех, кому нес веры свет, —
Там каждый мнил себя властителем, пророком,
Но пребывал меж тем в животном сне глубоком, —
И изнемог Господь и крикнул: «Бога нет!» [8]

Русская поэзия, как часть европейской, не оставалась безучастной к актуализации «отсутствия Бога». И это связано не только с «байронизмом», но и с чтением Жан-Поля, о чем, пожалуй, первым догадался Н. Надеждин. В русле критического остракизма, которому Надеждин подвергал всех, кто «отпадал <…> от бесконечного начала жизни», любопытен интерес А. Пушкина к шутке А. Дельвига: «Чем ближе к небу, тем холоднее».

Не будем утверждать, что Пушкин, не зная немецкого языка, читал Жан-Поля в подлиннике, но в описании Б. Модзалевского «Библиотека А. С. Пушкина» под № 1031 числится книга, подаренная поэту Ю. Бартеневым: Pensees de Jean-Paul, extraites de tous ses ouvrages. P., 1829. P. 198, а в «Барышнекрестьянке» есть замечание о самобытности (individualite), без которой, «по мнению ЖанПоля, — как пишет здесь автор, — не существует человеческого величия». В контексте подобных фактов заслуживает особого внимания стихотворение «Не дай мне Бог сойти с ума…» в котором встречается сакраментальное выражение:

И песнь его была ясна,
Как мысли девы простодушной,
Как сон младенца, как луна,
В пустынях неба безмятежных… (VI, 35).

Опытный исследователь творчества поэта Я. Л. Левкович не без основания считает, что «пустые небеса — это небеса без божества».

Такими они предстают в лирике немецкого экспрессионизма9 и в поэзии русского авангарда. Д. Бурлюк писал:

«Небо — труп»!! не больше!
Звезды — черви — пьяные туманом,
Усмиряю боль ше — лестом обманом
Небо — смрадный труп!

Opus 60. «Мертвое небо»

В. Маяковский писал:
Смотрите —
звезды опять обезглавили
и небо окровавили бойней.
Эй, вы!
Небо!
Снимите шляпу!
Я иду!
Глухо.

«Облако в штанах»

Б. Гройс считает, что русский авангард, вопреки сложившимся мнениям о его техногенной природе, следовал ницшеанскому завету «падающего подтолкни» лишь постольку, поскольку не верил в возможность удержать обрушение прежней картины мира: процесс редукции должен быть доведен до конца, чтобы таким образом найти далее нередуцируемое, внепространственное, вневременное и внеисторическое, на чем можно было бы закрепиться, занять оборонную линию, с которой можно было бы с успехом защищаться от наступающего прогресса. Примером такой художественной стратегии, с точки зрения философа, служит «Черный квадрат» К. Малевича10.

Принимая идею Гройса, Г. Ревзин пишет: «Абстракция, безусловно, является центром всей этой истории. Потому что может быть понята <…> как обнаружение того пустого места, которое осталось после факта названной смерти.

Если тут — высшая точка, то тут же и высший смысл авангарда. Но пустое место — до такой же степени смысл, до какой и его отсутствие. Эта пустота должна быть чем-то заполнена. Чем же?

Ницше довольно ясно ответил: «волей к власти» <…>. И если авангард есть ответ на смерть Бога, а место Бога занимает воля к власти, смыслом авангарда оказывается не что иное, как та же воля к власти» [11].

Эти категорические выводы обнаруживают свою недостаточность, как только мы вспоминаем о В. Хлебникове или П. Филонове. Но кажется несомненным, что авангард заряжен энергией богоборчества, жаждой новой целостности. И здесь его радикальное расхождение с постмодернизмом, который свою художественную стратегию связывает с децентрированным миром, где любая бинарная оппозиция оказывается под подозрением и где любое «трансцендентальное означаемое» мыслится квазиобъектом. В результате «смерть Бога» влечет за собой «смерть Автора»: «Из ничего они творили Бога. Неудивительно: осталось ничего» [12].

Но, как говорит Каллимах в «Гимне к Зевсу»:

Критяне всегда лжецы: даже могилу твою, о владыка,
Критяне выдумали. Но ты не умер: ведь ты вечен! [13]

Асоян А. А. «Смерть Бога» от Лукреция до Ж. Дерриды // Диалог культур и цивилизаций в глобальном мире: VII Международные Лихачевские научные чтения, 24–25 мая 2007 г. – СПб.: СПбГУП, 2007. – С. 267-269. Электронный ресурс: http://www.lihachev.ru/pic/site/files/lihcht/2007/sec..

Примечания:

[1] Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. М., 1993. С. 171.
[2] Хайдеггер М. Указ. соч. С. 175.
[3] Цит. по: Бовуар С. де. Нужно ли аутодафе? — Маркиз де Сад и ХХ век. М., 1992. С. 158.
[4] Бонавентура. Ночные бдения. М., 1990. С. 168, 169, 170.
[5] См.: Madame la baronne de Stael Holstein. De L’Allemagne. Upsala, 1814. Т. 2. P. 257–260.
[6] Hegel G. W. F. Werke. Berlin, 1832. Bd. I. S. 157; Hegel G. W. F. Werke. Berlin, 1832. Bd. I. S. 157.
[7] См.: Siebenkas Hg. v. Pietzker. С. Stuttgart, 1988. S. 299; Pietzcker C. Einfuhrung in die Psychoanalyse des literarischen Kunstwerks am Beispel von Jean Pauls «Rede des toten Christus». Vurzburg, 1985. S. 11–14.
[8] См.: Nerval G. de. Poesies. Notes de Mounir Hafez. P., 1964. P. 13.
[9] См., например: Сумерки человечества. Лирика немецкого экспрессионизма. М., 1990. С. 119.
[10] Гройс Б. Утопия и обмен. М., 1993. С. 20–21.
[11] Ревзин Г. И. Очерки по философии архитектурной формы. М., 2002. С. 131–132.
[12] Ницше Ф. Стихотворения // Логос. 1994. № 1. С. 216.
[13] Античные гимны. М., 1988. С. 143.
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author