?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Next Entry
Источники авторитета
olegchagin
Следующая серьезная герменевтическая проблема новозаветной этики такова: как скоррелировать авторитет нравственной концепции Нового Завета с другими источниками авторитета в богословии? Сколь бы глубоко Церковь не чтила авторитет Писания, лозунг sola Scriptura невозможен и в концептуальном, и в практическом плане: мы интерпретируем Писание не в вакууме. На экзегетов неизбежно влияет определенная традиция интерпретации; они используют разум и опыт, применяя Библию к той или иной исторической ситуации. Поэтому герменевтическая задача новозаветной этики включает попытку как можно четче сформулировать соотношение между Писанием и другими источниками авторитета. Эти другие источники авторитета часто определяют как предание (традицию), разум и опыт[1]. Эта категоризация эвристически полезна, но здесь необходимо дать продуманные определения каждому из понятий.
Предание (традиция). Когда мы говорим о предании как источнике авторитета для богословия, то имеем в виду не общие культурные обычаи, а старинные достославные церковные особенности богослужения и критического размышления. Сюда прежде всего входят древние общие символы веры и догматы. Затем - труды отдельных богословов, особенно - богословов широко читаемых и почитаемых в церкви в течение длительного периода времени (например, Августина, Фомы Аквинского, Лютера, Кальвина и Уэсли). Как показывают некоторые из этих примеров, традиция может принимать и более локальные формы: отдельные деноминации и культурные движения в рамках вселенской Церкви имеют свои формы верований и обычаев, которые играют существенную роль в том, как рассматриваются этические вопросы. В христианском богословии традиция не должна считаться священной и неприкосновенной: вспомним предупреждения Иисуса о тех, кто «оставляет заповедь Божью и держится предания человеческого» (Мк 7:8пар.). Здесь уместно прибегнуть к классической формуле: Писание - norma normans («нормирующая норма»), а предание - norma normata («нормируемая норма»). Тем не менее предание предоставляет нам отправную точку в интерпретации Писания. Она учит нас читать его с творческим сопереживанием и с духом послушания. Лишь там, где есть забота о свидетельстве предания в церкви, мы можем поддерживать то, что Хауэрвас называет «разговором друг с другом и с Богом...через поколения»[2].
Разум. Когда мы говорим о разуме как источнике авторитета для богословия, то имеем в виду понимание мира, достигнутое через систематическое философское размышление и научное исследование. В плане герменевтики разум - полезное орудие, помогающее оценить интеллигибельность текста, его соотношение с миром, как мы его воспринимаем через другие средства познания. Кроме того, критический разум играет важную роль в историческом изучении Библии, проливая свет на культурный контекст текстов Писания, процесс их написания и передачи. Взаимосвязь между разумом и авторитетом Нового Завета иногда проблематична. Это не потому, что Новый Завет неразумен, а потому, что сам разум всегда в значительной мере культурно обусловлен. Одно из самых важных прозрений философского разума в конце XX века состоит в осознании: универсальный объективный «разум» для нас недоступен[3]. Рациональность - зависимый аспект конкретных миров символов. Следовательно, спрашивая о соотношении между Писанием и «разумом» как источниками авторитета, мы ищем лучший способ скоординировать культурную логику Нового Завета с культурной логикой нашего времени. И здесь нельзя априорно исключать возможность серьезных, а то и неразрешимых, противоречий между этими источниками.
Опыт. Когда мы говорим об опыте как источнике авторитета для богословия, то имеем в виду не только религиозный опыт отдельных людей, но и опыт верующей общины в целом. Частные откровения могут оказаться назидательны, но они могут претендовать на нормативный статус в интерпретации Писания лишь постольку, поскольку усваиваются и подтверждаются более широким опытом общины. (Классический пример - обретение Лютером милости и прощения в Писании. Его личный опыт стал образцом, просвещающим многих, а потому и герменевтической нормой для одной из основных религиозных традиций.) Опыт не только помогает понять смысл текста, но и подтверждает свидетельство Писания в сердцах и жизнях членов общины. Это то, что традиция называет testimonium intemum Spiritus Sancti; то, что имел в виду Джон Уэсли, говоря о «религии, основанной на опыте»: опыт - живое усвоение текста, которое, будучи переживаемо в вере, свидетельствует о самом себе.
Я люблю рассказывать эту историю, ибо знаю, что она правдива;
Она утоляет мои желания, как ничто другое[4].
Утоление желаний свидетельствует об истинности Писания. Но как быть с опытом, который как будто противоречит тому, о чем говорит Писание? Это - трудная проблема, и мы ею займемся позже. В любом случае, подобно тому, как на нас неизбежно влияют традиция и культурные нормы рациональности, так мы формируемся как интерпретаторы через личное восприятие Бога и мира. Эту ключевую роль опыта необходимо признать в нашем исследовании новозаветной герменевтики и считаться с ней.

Карл Густав Хелльквист – Монах за изучением Библии
О правильной корреляции Писания с каждым из этих источников авторитета богословы спорят издавна. Подходы к данной проблеме несколько менялись от эпохи к эпохе, но церковь всегда должна здесь стремиться к сбалансированному подходу. Герменевтические баталии в период Реформации касались взаимоотношения церковной традиции с Писанием. Людей Просвещения мучил вопрос соотношения разума с Писанием - спор, продолжавшийся до начала XX века. Ну а в наши дни актуальный вопрос - как соотнести авторитет Писания и опыт. Многие феминистки и богословы освобождения открыто говорят о том, что авторитет Писания должен быть подчинен авторитету критического подхода, рожденного опытом угнетенных или опытом женщин. Однако здесь требуется осторожность. Одно дело - естественная и неизбежная роль опыта в формировании нашей интерпретации текстов, и совсем другое - смелое отношение к личному опыту как независимому от Писания источнику богословского авторитета.
ИИСПОЛНЕНИЕ СЛОВА
Какие общины стали или могут стать результатом исполнения на практике их интерпретации Писания? Задавая этот вопрос, мы незаметно пересекаем еле заметную теоретическую линию, отделяющую герменевтическую задачу от прагматической[5]. И если мы хотим понять нормативное значение различных прочтений новозаветной этики, такой шаг в сторону прагматического вопроса неизбежен.
Ставя этот вопрос в качестве важной части исследования новозаветной этики, мы соглашаемся со словами Иакова: «Вера без дел мертва» (Иак 2:26б). Иначе говоря, мы смотрим, какие плоды приносит тот или иной подход к новозаветной этике. (Как известно, именно по плодам Иисус учил отличать истинных пророков от ложных: «По плодам их узнаете их» (Мф 7:20).) Мы исходим из того, что четко сформулированное и правильное понимание новозаветной этики способствует формированию общин, которые воплощают любовь Божью, как она явлена в Иисусе Христе.

Примечания:
[1] Эти четыре источника богословского авторитета соответствуют «уэслианскому четырехугольнику», описанному Альбертом Аутлером (Albert Outler), ныне очень влиятельному в протестантской мысли. Представления Аутлера об этих категориях см. Albert C. Outler The Wesleyan Quadrilateral - In John Wesley: Langford 1991, 75-88. Исторический анализ атрибуции Аутлером этих категорий самому Уэсли см. Ted A. Campbell The Wesleyan Quadrilateral’: The Story of a Modem Methodist Myth: Langford 1991, 154-161. Англиканское богословие не выделяет «опыт» в отдельную категорию и постулирует три авторитета: Писание, предание (традиция) и разум. В сущности, такая классификация рассматривает современный религиозный опыт как часть данных, которые оценивает разум. Это работоспособная схема, но в эвристическом плане мне кажется более целесообразным считать опыт отдельной категорией, проводя грань между научными и философскими изысканиями, с одной стороны, и свидетельствами об интуитивном и духовном опыте - с другой.
[2] Hauerwas 1981а, 64.
[3] Например, как отмечает Макинтайр, «нормы рационального оправдания» воплощены в конкретных традициях и вырастают из них (MacIntyre 1988, 7). Просвещение обещало дать людям нормы разума, которые «не станет отрицать ни один разумный человек» и которые потому «независимы от социальной и культурной специфики», но этот проект провалился (с. 6); универсального разума нет, ибо разум привязан к традиции и истории.
[4] Katherine Hankey I Love to Tell the Story. The United Methodist Hymnal (Nashville: United Methodist Publishing House, 1989), 156. (Первоначально опубликовано в 1868 году.)
[5] См. обсуждение этих понятий во Введении.
ХХейз Р.
Этика Нового Завета / Пер. с англ. (Серия «Современная библеистика»).
— М.: Библейско-богословский институт св. апостола Андрея, 2005. — С. 276-281