Oleg А. Chagin (olegchagin) wrote,
Oleg А. Chagin
olegchagin

Тоска

Такое чувство однажды накрыло и Емельяна Пугачева…

Соратники предали и связали Пугачева.

И деятельный, устремленный к цели, сильный и грозный человек понял, что уже ничего не может сделать. Стараясь поймать взгляды отводивших глаза людей, которым верил, Емельян зашептал, давясь растерянной яростью:

Дорогие мои... Хор-рошие...

Что случилось? Что случилось? Что случилось?

Кто так страшно визжит и хохочет

В придорожную грязь и сырость?

Кто хихикает там исподтишка,

Злобно отплевываясь от солнца?

Емельян сник. Он так и не смог взглянуть в глаза ни одному предателю. Вот тут-то в голос и прорвалась тоска безнадежности:

...Ах, это осень!

Это осень вытряхивает из мешка

Чеканенные сентябрем червонцы.

Да! Погиб я!

Приходит час...

Мозг, как воск, каплет глухо, глухо...

Внезапное озарение вдруг вспыхнуло каплей безумства в глазах, и Пугачев загромыхал обличением:

...Это она!

Это она подкупила вас,

Злая и подлая оборванная старуха.

Это она, она, она,

Разметав свои волосы зарею зыбкой,

Хочет, чтоб сгибла родная страна

Под ее невеселой холодной улыбкой.

И это был последний всплеск могучей воли. Вдруг Емельян сник, словно у него внезапно вырвали становой хребет, словно вынули внутренний стержень умной, жесткой, укоренившейся ненависти, заставлявшей бороться. И Пугачев больше не замечал окружающего, больше не обращался ни к кому. Он говорил с собой, и густая горечь уступала в его словах место светлой печали, а отчаяние безнадежности ‒ тоске безразличия:

Где ж ты? Где ж ты, былая мощь?

Хочешь встать - и рукою не можешь двинуться!

Юность, юность! Как майская ночь,

Отзвенела ты черемухой в степной провинции.

Вот всплывает, всплывает синь ночная над Доном,

Тянет мягкою гарью с сухих перелесиц.

Золотою известкой над низеньким домом

Брызжет широкий и теплый месяц.

Где-то хрипло и нехотя кукарекнет петух,

В рваные ноздри пылью чихнет околица,

И все дальше, все дальше, встревоживши сонный луг,

Бежит колокольчик, пока за горой не расколется.

И вдруг путы на теле Пугачева натянулись до звона. Даже не мускулами, но невероятным душевным порывом он выплеснул в рывке сокрушающий шквал энергии, заставивший окружающих трусливо замереть. И раздался такой знакомый, полный силы, ревущий глас, которому можно только повиноваться. Но сегодня Емельян не приказывал. Он спрашивал. Спрашивал у себя, у судьбы, у русского народа, народа предавшего не Емельку, но себя. Народа, опутавшего и повергшего в муки не Емельку, но себя:

Боже мой!

Неужели пришла пора?

Неужель под душой так же падаешь, как под ношей?

А казалось... казалось еще вчера...

Дорогие мои... дорогие... хор-рошие...

Это последние слова в поэме Есенина «Пугачев».

За ними нет ничего – только даты...

Subscribe
Comments for this post were disabled by the author