Previous Entry Share Next Entry
БИБЛЕЙСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В РОССИИ В XIX И XX ВВ
olegchagin
В статье дана панорама библейских исследований в России за последние два столетия. В качестве основных факторов развития российской библеистики XIX в. представлены противодействующие тенденции: с одной стороны, западный историко-филологический подход, ориентированный на гуманистическую традицию изучения античных авторов, и, с другой, — российский церковный и вероучительный подход, выразившийся в неготовности принять результаты европейской науки. Успешной в этот период можно считать исследовательскую работу по истории церкви, прежде всего русской и византийской, по каноническому праву и истории богослужения, где совместно трудились представители светской и церковной науки. Кроме того, несомненно успешными направлениями автор признает славянскую библеистику и библейский перевод. После 1917 г. дистанция, отделявшая русскую библеистику от европейской, в условиях изоляции увеличилась.
Богословское образование в Москве возникло в 1680-е гг., когда была основана Славяно-греко-латинская академия. Ее создание связано с киевской академией митрополита Петра Могилы, возникшей на полстолетия раньше. Обе они были плодом старой схоластической системы, рожденной первыми университетами в Европе в XII и XIII вв., но непосредственным образцом для них послужили трехъязычные коллегии (collegium trilinguae), возникшие одна за одной в XVI в. в Алькале-де-Энарес, Лувене, Риме (Santa Sapienza) и Париже (College de France) для подготовки к изданию первых печатных Библий(1). Все духовные учебные заведения в России, возникшие после, имели своим образцом московскую академию.
В 1724—25 гг. в ходе Петровских реформ в Санкт-Петербурге появились академическая гимназия и академический университет. Целью их создания была подготовка научных кадров для Санкт-Петербургской академии наук, и богословское образование в них не было представлено. Московский университет возник в 1755 г. по частной инициативе в составе трех факультетов: философского, юридического и медицинского. При основании в 1819 г. Санкт-Петербургского императорского университета была открыта кафедра богословия, которая просуществовала до 1917 г. Однако это была общеуниверситетская кафедра без собственных студентов; в ее составе трудился лишь один профессор, который читал общеобразовательные лекции по богословию для всех факультетов.
Так в России возникло деление образования на светское и духовное, при этом последнее осталось исключительной прерогативой церкви. Богословие оказалось заключено в церковную ограду и в значительной мере выведено за пределы общественной жизни и активно развивавшейся в XIX в. культуры. Вторжения в эту сферу светских лиц были редки и благоприятного приема не встречали: достаточно напомнить о реакции на богословские труды Хомякова, Достоевского и Толстого, церковно-исторические сочинения Лескова. Главной задачей духовных школ была подготовка практических работников разного уровня. Этим в значительной мере были обусловлены некоторые черты русского богословия и библеистики, и прежде всего их прагматический характер. С конца XVIII в. в качестве основного учебного пособия по библеистике в духовных академиях Москвы и Петербурга использовались труды двух лейпцигских профессоров, отца и сына Розенмюллеров(2). В конце XIX в. новым руководством стали труды крупного католического апологета Ж. Ф. Вигуру(3). Это были представители старой исагогики. Немногие попытки обновления получали резкий отпор. Так, профессор духовной академии в СПб священник Герасим Петрович Павский (1787—1863) подвергся административному расследованию за то, что его лекции по книге Исаии были основаны на труде Вильгельма Гезениуса (1821—1829)(4), в котором текст Исаии разделен на несколько исторических пластов VIII-VI вв. до Р. Х. Мнение Павского о том, что упоминание Иммануила (Ис 7. 14) может быть отнесено к Езекии, новорожденному сыну царя Ахаза, вызвало особо суровые упреки со стороны начальства. Отсюда видно, что в 1840 гг., когда происходило разбирательство, в России не было понимания разницы между библейской экзегезой и герменевтикой и господствовало убеждение в однозначности библейского текста.
В духовных школах России исагогические очерки и комментарии к отдельным библейским книгам были нормальной формой академической библеистики. Нередко они отличались серьезной ученостью, но в своих концепциях авторы неизменно держались святоотеческого предания и не стремились к новым методам изучения и оценки предмета.Между тем развитие европейской библеистики с начала XIX в. пошло по пути историко-филологического исследования. Св. Писание стало рассматриваться на тех же основаниях, как со времени гуманизма рассматривались творения классической античности, а позже произведения древней письменности европейских народов. Российские же богословы вследствие неготовности к такому способу научной работы в этой области не могли правильно воспринять результаты европейской науки, оценивая их как нечто враждебное самой природе Св. Писания. Документальную гипотезу Графа —Вельгаузена восприняли как попытку злонамеренно и беспричинно раздробить единый библейский текст на фрагменты, а то, что во многих случаях между фрагментами были убедительно установлены исторические связи и что некоторые из них нашли свое место в истории Израиля и его религиозного развития, замечено не было. Поэтому естественно, что богословская мысль в России не обратила внимания и на достижения школы сравнительного религиоведения (Religionsgeschichte-Schule), которая предложила свой путь преодоления кризиса, вызванного затянувшимся на целое столетие процессом фрагментации Писания. Труды виднейшего представителя этой школы Германа Гункеля (Hermann Gunkel, 1862—1932) в дальнейшем привели к возникновению науки библейского богословия, и этот факт тоже остался чужд русской академической школе. Между тем Гункель по своему научному духу (имею в виду его методологические концепции Traditionsgeschichte ‘история текста’, Gattungsforschung ‘исследование жанра’ и др.) был крайне близок к русскому формализму, который достиг расцвета в 1910—1920 гг. и оказал влияние на мировое литературоведение. В результате имя одного из творцов этого направления В. Я. Проппа (1895—1970), автора замечательной книги «Морфология сказки» (1928), встречается сегодня в английских и немецких трудах, посвященных структурному анализу библейских книг.
Не вызвала интереса в России и синоптическая проблема, впервые поставленная Иоганном Гризбахом (Johann Jakob Griesbach, 1745—1812) в 1776(5), заново решенная Карлом Лахманном (1793—1851)(6) в 1835 г. и позже получившая свое полное развитие в работах А. фон Гарнака (1851—1930)(7) и Б. Стритера (1874-1937)(8). Это неблагоприятно сказалось, в частности, на русском Синодальном переводе, который систематически прибегает к гармонизациям параллельных мест Четвероевангелия. Другое достижение Лахманна в области новозаветной текстологии заключалось в отказе от минускулов и обращении к древним унциальным кодексам(9). Лишь в самом конце XIX в. на него обратил внимание петербургский библеист Н. Н. Глубоковский (1863—1937)(10), но лишь для того, чтобы присоединиться к оголтелой критике Джона Бургона (J. W. Burgon, 1813—1888)(11) в адрес величайшего достижения новозаветной текстологии — издания Хорта (Fenton John Antony Hort, 1828—1892) и Весткотта (Brooke Foss Westcott, 1825—1901)(12), в котором концепция Лахманна нашло успешное научное применение. По мнению Глубоковского, о первичности текста минускулов XII в. говорит его сравнительно высокая стабильность. Такого рода суждение мог вынести лишь тот, кто никогда не работал с рукописными источниками(13). Следует при этом отметить, что по своей учености Н. Н. Глубоковский был заметной фигурой в России начала XX в. и многое сделал для развития богословия в стране как исследователь- патролог и редактор «Православной богословской энциклопедии». Тщательно взвешенный и умело организованный в научном отношении ответ на теорию Хорта-Весткотта со стороны православной традиции содержится в издании греческого Нового Завета Василия Антониадиса (1851—1932)(14), которое до сих пор не вызвало интереса в России. Издатель уделил в нем серьезное внимание древним кодексам, сохраняющим черты первоначального новозаветного текста, и вместе с тем отдал должное новозаветным лекционариям, воспроизводящим литургическую традицию Константинополя IX—XII вв.
Наконец, в России равнодушно отвернулись от еще одного достижения европейской библеистики — концепции «исторического Иисуса». Возникшая как плод радикального рационализма в религиозном сознании Реймаруса (Hermann Samuel Reimarus, 1694—1768)(15), она была глубоко и творчески освоена в эпоху историзма и дожила до Кумрана, открытие которого не только обусловило появление броской концептуальной брошюры Гезы Вермеша «Еврей Иисус»(16), но привело в два последние десятилетия к новому и глубокому пониманию сложной религиозной ситуации в Палестине накануне и в эпоху падения Храма. Снова единственная реакция на концепцию «исторического Иисуса» принадлежит Глубоковскому. В своем капитальном труде о богословии апостола Павла он выдвинул «исторического Павла» как противовес «историческому Иисусу». Только этим я могу объяснить следующие его слова из предисловия к этому труду: «Литературные памятники относительно его <христианства> утверждения немногочисленны и по своему происхождению представляются <...> настолько неясными, что нужны специальные усилия, дабы спасти хоть историческое зерно евангельских изображений. Требуется более осязательный и бесспорный глашатай истины Христовой, чтобы человеческая мысль могла располагать фактическими данными для разумного удостоверения. А таков собственно лишь один св. Апостол Павел <...> Историческая личность этого благовестника почитается в числе немногих непоколебимых оплотов реальности и превосходства христианства»(17). Сомнительное противопоставление творений ап. Павла по степени их исторической надежности другим отделам Нового Завета порождено исключительно полемическим духом просвещенного автора.
В 1904—1913 гг. редакцией журнала «Странник» был предпринят большой коллективный труд по созданию Толковой Библии на русском языке(18). Предназначенная для широкого читателя, она стала итогом отечественной библеистики XIX в. В ней не сделано никаких уступок научному методу, представители которого подчас попросту объявляются «врагами Библии»(19). Этот радикализм априорного конфессионального происхождения невольно соединяется с грубыми ошибками в трактовке материала, ибо апологеты легко вступают в полемику, уповая не столько на свои возможности, сколько на поддержку авторитетной традиции. Так, защищая Моисея как автора Пятикнижия, комментатор не боится признать Палестину местом написания этого раздела: выражение «рай в Едеме на востоке» (Быт 2. 8) он объясняет тем, что Месопотамия «действительно лежала на восток от Палестины, места, в котором жил и действовал автор Пятикнижия, где он записал и это божественное откровение о рае»(20). Основатель Толковой Библии, А. П. Лопухин в своем объемном труде «Библейская история при свете новейших исследований и открытий», который своим замыслом и названием следует за Ф. Ж. Вигуру и обещает гораздо больше, чем дает, изобразил Реймаруса коварным и опасным заговорщиком: «В тот момент ... немецкий ученый Реймарус в тиши своего кабинета, секретно от своих собратов и общества, уже работал над одним разрушительным трудом, и никто еще не подозревал,какая гроза подготовлялась на небосклоне протестантизма»(21). С другой стороны, все формы традиции воспринимаются здесь вполне благожелательно. Так, обсуждая известную интерполяцию о трех свидетелях на небе (1 Иоанн 5. 7, так называемая comma Iohanneum), комментатор точно указывает на ее позднее происхождение, но заключает рассмотрение вопроса следующими примирительными словами: «Принятые церковью Восточною и Западною тексты оригинальные и переводные приводят слова 7-го стиха как подлинные апостольские слова. При этом церковном воззрении мы и должны остаться, хотя научные текстуально-критические данные не доказывают подлинности данного места ... Во всяком случае внесение слов стиха 7-го нисколько не затрудняет чтения и связи всего текста . равно как гармонирует с особенностями богословия апостола Иоанна»(22). Комментатору не стоило бы большого труда убедиться в том, что ни одна славянская рукопись и ни одно печатное издание до конца XVII в. не знали этой интерполяции, которая получила распространение после третьего издания Нового Завета Эразма Роттердамского (1522) и его перепечаток(23), а в России была усвоена без всяких церковных решений лишь в XVIII в., когда авторитет Вульгаты превозмогал все соображения другого рода.
Остается добавить, что единственной серьезной и вполне профессиональной реакцией в России на документальную теорию оказалась небольшая книга еврейского журналиста и самодеятельного библеиста М. Соловейчика «Основные проблемы библейской науки» (СПб. 1914)(24). Много позже, уже за пределами России, А. В. Карташев (1875—1960) дал положительное освещение достижений критической школы в своей работе «Ветхозаветная библейская критика» (1947). Автор был профессором Свято-Сергиевского православного института в Париже и впервые представил данный вопрос в актовой речи в 1944 г. Этот труд, принесший А. В. Карташеву звание доктора богословия, до сих вызывает определенное недоверие в самой России.
Примечания:
1 См.: Hall B. The Trilingual College of San Idelfonso and the Making of the Complutensian Polyglot Bible // Studies in Church History. Vol. 5. Leiden, 1969. P. 114—116. Из трех библейских языков, названных в свое время св. Иеронимом и ставших базовыми для коллегий подобного рода, еврейский оказался заменен в Москве (но не в Киеве) славянским. Лишь в начале XIX в. архим. Филарет Дроздов сделал его предметом изучения в русских духовных школах.
2 Johann Rosenmhller (1736—1815), Ernst Friedrich Karl Rosenmhller (1768—1835).
3 Fulcran Gregoire Vigouroux (1837—1915). Его основное учебное пособие опубликовано в переводе на русский язык: Руководство к чтению и изучению Библии. 2 тома. М., 1902.
4 Gesenius W. Der Prophet Jesaja hbersetzt und mit einem Kommentare begleitet. Bd. 1—4. Leipzig, 1820-1829.
5 Griesbach J. J. Synopsis evangeliorum Matthaei, Marci et Lucae. Halle, 1776.
6 Lachmann K. De ordine narrationum in evangeliis synopticis //Theologische Studien und Kritiken. 1835. Bd. 8. S. 570—590. Опровержению некоторых элементов синоптической теории был посвящен апологетический труд: Троицкий Н. И. О происхождении первых трех канонических Евангелий. Опыт разбора гипотезы Г. Евальда и Ю. Гольцмана. Кострома, 1878.
7 Harnack A. Sprueche und Reden Jesu. Leipzig, 1907.
8 Streeter B. H. The Four Gospels: A Study of Origins. London, 1924.
9 Novum Testamentum Graece (Berlin, 1831).
10 Глубоковский Н. Н. Греческий рукописный евангелистарий из собрания проф. И. Е. Троицкого. СПб., 1897. С. 225—234.
11 «The Revision Revised» (1883).
12 Westcott B. F., Hort F. J. A. The New Testament in the Original Greek. Introduction and Text. London, 1880, 1881.
13 В эпоху рукописного копирования стабильность текста вырабатывается лишь со временем в результате известных приемов редактирования и контроля. См.: Colwell E. C. Studies in Methodology in Textual Criticism of the New Testament. Leiden, 1969. P. 164-169.
14 E KAINE DIATEKE. Egkrisei tes megales toy Khristoy ekklesias, en Konstantinopolei. 1904.
15 В 1760 г. Реймарус, востоковед по специальности, был избран почетным членом Академии наук в Санкт-Петербурге.
16 Vermes G. Jesus the Jew: A Historian’s Reading of the Gospels. Minneapolis, 1973.
17 Глубоковский Н. Благовестие св. Апостола Павла по его происхождению и существу. СПб, 1905 С. III-IV.
18 Толковая Библия, или Комментарий на все книги Св. Писания Ветхого и Нового Завета / Под ред. А. П. Лопухина. Т. 1-11. СПб., 1904-1913. В 1987 г. по инициативе Борислава Араповича, директора Института перевода Библии, комментарии были соединены в три тома и фототипически переизданы в Стокгольме. Громадный тираж в 75 тысяч экземпляров ввезен в Россию (еще СССР) как дар христиан Швеции по случаю тысячелетия крещения Руси (988). Таким образом, этот труд и сегодня, как столетие назад, является единственным общедоступным полным комментарием на Библию. По имени первого редактора, историка церкви и богослова Александра Павловича Лопухина (1852-1904), он обычно называется Библией Лопухина.
19 Толковая Библия. Т. 1. С. 17.
20 Там же. С. 18, 79 (в толковании на Быт 11. 2). Встречаются здесь ошибки и другого рода, обусловленные изоляцией богословия от филологической науки. Например: «Евреи, желая подогнать количество своих книг к 22 буквам своего алфавита, делали искусственные соединения нескольких книг в одну, например соединяли книги Судей и Руфь, первую и вторую, третью и четвертую книги Царств и даже в одну книгу собрали всех 12 малых пророков» (Там же. Т. 1. С. VI, прим.). Между тем Руфь читается у евреев в Пятидесятницу, представляя собою один из пяти праздничных свитков раздела Писаний (Кетувим). В соседство с книгой Судей, входящей в число старших Пророков (Невиим), она попала только в христианских кодексах, не раньше IV в., в качестве введения к жизнеописанию царя Давида. Разбивка книг Самуила и Царей на четыре книги Царств неизвестна еврейскому тексту, она выполнена в греческом переводе Септуагинты и закрепилась исключительно благодаря авторитету печатной Вульгаты в XV в. Общее количество книг еврейского Писания (Танах) — 24, что больше числа букв еврейского алфавита.
21 Лопухин А. П. Библейская история при свете новейших исследований и открытий. Т. 1. СПб., 1889. С. 8.
22 Толковая Библия. Т. 3. С. 338.
23 См.: Metzger B. M. A Textual Commentary on the Greek New Testament. Stuttgart, 1971. P. 715-717.
24 Позже деятель сионизма, известный под именем Mordechai Solieli (1873-1957). Его познания в этой области были достаточно глубоки, ибо в 1923-33 гг. он был редактором отдела «Библия и Ближний Восток» в Encyclopedia Judaica (Berlin). В Израиле посмертно издан составленный им на иврите библейский словарь.
Литература: Вестник ПСТГУ. Серия III: Филология. 2014. Вып. 1 (36). С. 9-28

?

Log in

No account? Create an account