Oleg А. Chagin (olegchagin) wrote,
Oleg А. Chagin
olegchagin

АНАЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ И ИСТОРИОГРАФИЯ

Отрицая познавательную и теоретическую ценность любой философии истории, как трансцендентистского, так и имманентистского плана, неопозитивисты (Нейрат, Цильзель и фон Мизес) трактовали социологию как эмпирическую науку, объект которой — наблюдаемое поведение человеческих групп, а историю как набор фактов, образующих лабораторию социологии, экономики, лингвистики и т.д. Социолог, следовательно, “потребляет законы” в целях объяснения. Эту точку зрения развивали К. Поппер, К.Г. Гемпель и Э. Нагель.
“Законы имеют функции, во всем подобные историографии и эмпирическому естествознанию, — писал Гемпель в книге "Мотивы и охватывающие” законы в историческом объяснении" (1942). — Они составляют незаменимый инструмент историографического исследования”. Аналогичную позицию занял Нагель в “Вопросах логики исторического анализам (1952): “Историк должен оснастить себя широким ассортиментом законов, заимствованных у естественных или социальных наук. В момент, когда историк пожелает быть чем-то большим, чем простым хроникером прошлого, для объяснения фактов и их последствий он должен принять законы каузальной зависимости, как предполагается, обоснованные”.
Похожие идеи мы находим у Дж. Пассмора (J. Раssmore) и П. Гардинера (Р. Gardiner) в ставшем уже классическим исследовании “Природа исторического объяснения” (1957). Отталкиваясь от некоторых посылок Райла, Гардинер намеренно отходит от модели Поппера-Гемпеля, ибо эта модель не дает адекватного объяснения в диспозициональных терминах.
Более решительным критиком модели покрывающих законов был М. Оукшотт (М. Оаkeshott), писавший, что она не учитывает уникальную неповторимость исторических фактов. “Стоит посмотреть на исторические факты как на примеры общих законов, и история остается в стороне от нас”. “Историк, — вторит ему Намье (L.В. Nаmier), — скорее художник, чем фотоаппарат, воспроизводящий все без разбора... История необходимым образом субъективна и индивидуальна, ибо обусловлена заинтересованным видением историка”. Ч. Берд (Ch. Веаrd) отметил: “Любая написанная история... есть селекция и приспособление фактов... Акт выбора, убеждение и интерпретация выражают ценности и делают очевидными памятные факты”. С другой стороны, М. Скривин (М. Scriven) отметил, что закон, чтобы иметь экспликативную силу в историческом объяснении, не обязательно должен быть всеобщим, достаточно быть “почти общим”. Н. Решер и О. Гелмер (N. Rescher и Olaf Helmer) обратили внимание на то, что в историографии функционируют “ограниченные обобщения”, поэтому у социологии могут быть законы только регионального значения, т.е. законы, действующие в определенных местах и в отдельные моменты истории.
Гэлли (W.B. Gallie) показал, что историческое объяснение по характеру sui generis, поскольку есть объяснение генетическое (а не функциональное), и потому не сводимо к номологической модели Поппера. Теория эмпатии, которую в свое время защищали Дильтей и Коллингвуд, постепенно шла на убыль. Историки, заметил И. Берлин, вольно или невольно вынуждены употреблять такие термины, как “победа”, “измена”, “прогресс”, “порядок”, “меньшие художники”, “крупные скульпторы”, т.е. сугубо валютативные термины.
Проблема объективности истории дискутировалась и в работах Дрея (W. Drау), показавшего неприемлемость так называемой “соvering law theory” (“теории покрывающих законов”).
Все же, как кажется, линия Поппер-Гемпель-Гардинер устояла. Несложно показать, что генетическое объяснение — это цепочка помологических дедуктивных объяснений, где каждое кольцо цепляется за следующее. Гемпель в “Логике функционального анализа” доказал, что и функциональное объяснение редуцируемо к номологическому. Фрагментарность, проявляющаяся в выборе точки зрения на событие, не подвергает риску объективность трактовки, ведь и физик связан особой перспективой видения (со всеми своими инструментами измерения физик вряд ли сможет сказать, сколько стоит стол, за которым он работает).
Теоретики эмпатии, считал Поппер, не умеют отделить психологический процесс от методологического доказательства. Психологический процесс в чувствовании ведет к формулировке гипотезы, но затем гипотеза принимается не потому, что некто пережил ее с большей или меньшей интенсивностью, а в силу того, что она подтверждена документами.
Историк использует оценочные термины, но это не означает, считает Нагель, что он делает это бессознательно и что он не может использовать дескриптивные термины. Несложно понять и то, что “почти универсальные” обобщения могут, в свою очередь, вести к более высоким законам неограниченного значения (психологии, социологии, биологии). Аргумент невоспроизводимости исторического дискурса, по его мнению, не срабатывает. Ведь и каждый больной уникален, но это не мешает врачу всякий раз применять законы биологии и химии, чтобы его вылечить. Кроме того, если речь идет о неповторимости во времени, то и все факты естествознания тоже неповторимы. Если же неповторимость означает невоспроизводимость, то и это типично не только для человеческой истории, но и для геологии, и для сейсмологии. Но никто не отрицает их объективности.
Заметим, что результаты дискуссий вокруг языка историографии, позже, в Германии например, повлияли на направление герменевтических исследований.

Литература: Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. Т. 4. Стр 482-485
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author